Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников
Распускать же по домам пикинеров, отлично обученных и прошедших горнило боёв за Торжок и Тверь, я лично не хотел. Слишком уж ценны они были для нашего войска. Ведь ещё не раз, думаю, придётся столкнуться нам с врагом, у кого есть в распоряжении не только пехота, но и сильная конница. Вот против такого пикинеры очень и очень сильно пригодятся. Конечно же, противники мои в Совете всея земли требовали немедленного роспуска пикинерских полков, ведь чем сильнее сокращались в них команды пищальников, тем менее полезными становились с точки зрения моих противников пикинеры.
— Кому нужны эти ратники с долгими списами? — нападал на меня Куракин. — Проще ж на поле рогатки ставить, чтоб конницу вражью сдержать, да из-за рогаток стрельцы палить станут. Так с татарвой сколь раз справлялись, и нынче с божьей помощью управимся.
— А с польскими гусарами? — спросил я. — Видал ты их атаку хоть раз, Андрей Петрович? На Медвежьем броде у Лисовского гусар не было.
Немолодой и опытный воевода князь Куракин воевал в основном с теми самыми татарами, с поляками же столкнулся у Москвы-реки, где побил конную рать Лисовского. Вот только лисовчики не сильно отличались тактикой от тех же татар, ни о каком таранном ударе с их стороны и речи быть не могло.
— Ляху не до нас нынче твоими стараниями, Михаил Васильич, — отмахнулся Куракин, — нескоро он ещё в нашу-то сторону глянет. Ты и Литву у их короля отнял, и украинные земли запалил так, что до сих пор дымятся.
И в самом деле Сигизмунду было совсем не до нас. Если с литовскими магнатами он сейчас пытался как-то договориться о новой унии на куда более мягких условиях нежели Люблинская, то на той территории, что много лет спустя назовут Украиной, да и не только ею, дела у поляков были плохи. Горело там по меткому выражению так, что видно было даже из Москвы. Отчасти благодаря этому крымский хан почти не глядел в нашу сторону, сильно разорённый затянувшимся конфликтом регион этот вместе со всем его населением был куда более лакомым куском для него. Уж там-то было где развернуться с набегами, тем более что то одна то другая сторона слала в Бахчисарай своих послов с богатыми поминками, пытаясь ими купить ханскую помощь.
— Нынче не до нас, — кивнул я. — Да только не также думал царь Василий, когда ратников с долгими списами в прошлый раз распускал? А ведь год едва минул, как они снова понадобились.
— Не сильно объедят-то казну полки те, — поддерживал меня Кузьма Минин, несмотря на низкое происхождение имевший в Совете серьёзный вес, особенно сейчас, когда он вёл переговоры с нижегородскими, вологодскими и зауральскими купцами, которые слали деньги на содержание войска всё менее и менее охотно. — Пущай до конца собора в Москве посидят, а после уж царь сам их судьбу решает.
Такое вот половинчатое и временное решение устроило вроде бы всех, а недовольным нечего было на него возразить. Мне оно тоже не нравилось, но лучшего не было, так что пришлось согласиться на него.
Начало собора дважды откладывали, оба раза потому, что должны были прибыть представители из достаточно больших городов или земств, отправившие вперёд гонцов с вестью о себе. Оскорблять таких началом собора без их присутствия никто не хотел, приходилось ждать. Перенесли бы и в третий раз, потому что делегация из Чебоксар и Царёвосанчурска прибыли в Москву на второй день поста, которым завершили подготовку к собору. Не допустить представителей сразу от города и земства не получилось бы, и потому всем Советом приговорили, что раз представители те в дороге были, это можно за пост им посчитать, и до Земского собора допустить. На этом настаивал в первую очередь отец Авраамий, и с ним не стал спорить даже архимандрит Варлаам, пускай как игумен Чудова монастыря он был куда выше простого келаря пускай и столь уважаемой обители как Троице-Сергиев монастырь.
Шестого января семь тысяч сто двадцать первого года от Сотворения мира Земский собор начал работу.
* * *
Я думал, что участие в элекционном сейме в Литве подготовит меня к тому, что будет на Земском соборе, однако в первый же день понял, насколько сильно ошибался. Правда началось всё, как говорится, чинно-благородно. Сперва три дня поста для всех участников, кроме спешивших к нам представителей из Чебоксар и Царёвосанчурска, после общий молебен в Успенском соборе Кремля, где собственно и должен был проходить собор. Молебен провёл архимандрит Варлаам, который после смерти Гермогена (а именно патриарх был настоятелем Успенского собора со времён Иова, как подсказала мне память князя Скопина) принял на себя обязанности настоятеля, да и никого выше его в церковной иерархии в Москве сейчас не было. Присутствовал там и отец Авраамий, но никуда не лез, просто демонстрировал поддержку собора Троице-Сергиевым монастырём, что было важно видеть всем его участникам.
После молебна все расселись по заранее приготовленным и оговорённым местам и слово взял князь Пожарский, которого на Совете всея земли приговорили вести собор.
— Начинаем мы нынче дело великое, — произнёс он, поднимаясь со своего места, — и тяжкое, ибо вся земля русская лежит на плечах у нас. Потому первым приговором собора предлагаю позабыть всем обо всех грехах великих и малых прегрешениях, какие бы они ни были прежде пред царём ли или пред самой землёй русской. Велика и добра земля наша, и яко Господь милостив, тако и она милостиво прощает всем нам, сынам её, все обиды ей нанесённые, дабы раны от обид тех поскорее закрылись и не кровоточили более.
С этим все согласились и приняли приговор без споров, так что Пожарский даже сесть не успел.
В руководители собора князя выбрали не без умысла. Сам он в цари не рвался, однако как тот, кто ведёт заседания собора, не мог сам никого выкликать. Если бы выкликнули его самого, то перед Пожарским встал бы выбор — покинуть место руководителя, ведь вести собор один из кандидатов не
