Расцвет империи - Денис Старый

— Василий Васильевич, — голос Толбузина, хриплый от пороховой гари, прозвучал резко и сухо. — Я приказываю. Волей своей, воеводы албазинского, уйти тебе отсюда. И коли уж так случится, что головы мы свои здесь положим, встань намертво в самой крепости и не отступай. Ни на шаг.

Они встретились глазами посреди ревущего хаоса. Голицын инстинктивно дернулся, хотел возразить, остаться здесь, в самом пекле. Но он был профессионалом и прекрасно понимал: решение Алексея Ларионовича Толбузина — единственно верное. Кто-то должен держать тыл. Нужно было срочно покидать второй бастион, прямо под деревянными стенами которого уже кипел, захлебываясь кровью, контактный бой.

— С нами Бог и Пресвятая Богородица, — глухо бросил Голицын. Он круто развернулся и быстрым, тяжелым шагом загромыхал сапогами по деревянной лестнице вниз, покидая это бурлящее огнем и смертью место.

Одновременно с этим со стороны реки ударило так, что бревна под ногами содрогнулись. Прогремели слитные пушечные залпы. Это был уже второй массированный удар плавучих батарей защитников, который прямо сейчас, в клочья, до щепок разматывал весь речной флот маньчжуров, собранный ими для поддержки атаки. Над водой повисло густое облако дыма, сквозь которое доносились крики тонущих.

Толбузин повернулся. Теперь они смотрели в глаза друг другу со вторым воеводой. Нужно было сделать быстрый, жестокий выбор. Находиться им вдвоем на одном обреченном участке было тактическим самоубийством. Голицын ушел в саму крепость. Теперь, по плану обороны, кто-то один — либо Толбузин, либо Бейтон — должен был отступить от второго бастиона. Отступить не ради спасения шкуры, а чтобы собрать резервы с двух других бастионов, организовать ударные отряды и ударить в штыки, если маньчжуры всё-таки прорвутся на стены.

Короткая дуэль невысказанных вслух мыслей. Никто не хотел уходить.

— Добро. Будь по-твоему, Афанасий, — перекрикивая грохот выстрелов, рубил слова Толбузин. Он оставлял бастион на Бейтона.

— Я не подведу, Алексей, — жестко, с легким акцентом ответил обрусевший немец. Его лицо, перемазанное сажей, походило на маску демона.

Толбузин, коротко кивнув, начал отдавать рубленые приказы. Прихватив с собой лучших стрелков-винтовальников, он стал спешно стягиваться к внутренним линиям обороны.

А внизу, у подножия выдвинутой вперед деревянной твердыни, творился первобытный ад. Там скопилось невообразимое, пугающее количество врагов. Они в буквальном смысле толкались плечами, давили друг друга. Они спотыкались о скользкие, окровавленные трупы своих же товарищей, безжалостно затаптывали упавших и раненых, не обращая внимания на их вопли. Волна накатывалась за волной.

Со стен бастиона вниз градом полетели чугунные гранаты с шипящими фитилями. Глухие разрывы рвали толпу в клочья, раскидывая оторванные конечности. Горы трупов у стен росли с каждой минутой. Но даже это не останавливало маньчжуров. Нашла коса на камень. Две империи, две силы, находившиеся на историческом подъеме, вырастившие мужественных, фанатичных воинов, способных на безумные подвиги, схлестнулись здесь насмерть. Никто не собирался сдавать назад.

Прямо по трупам своих соплеменников, порой цинично оттаскивая тела убитых лишь для того, чтобы было куда упереть основание осадной лестницы, маньчжуры лезли наверх. С высоты в их гущу уже полетели тяжелые бревна, ломающие позвоночники, и угловатые камни, проламывающие шлемы вместе с черепами.

И в этот момент защитники пустили в ход оружие, которое было незаслуженно забыто даже самими цинцами, некогда завоевавшими империю Хань.

Раздался сухой, трескучий механический звук. На стенах заработали многозарядные арбалеты чо-ко-ну. С молниеносной скоростью стрелки отщелкивали верхние рычаги, раз за разом отправляя в полет тяжелые арбалетные болты. Меньше чем за двадцать секунд один такой механизм выплевывал восемь смертоносных зарядов.

Да, эти арбалеты были почти бесполезны на дальней дистанции, не пробивая броню. Но здесь, когда до лезущих на стены маньчжуров оставалось от силы двадцать-тридцать метров, они превращались в мясорубку. Короткие толстые болты насквозь прошивали бездоспешных врагов. А тех маньчжурских воинов, что были облачены в тяжелую броню, кинетическая сила удара нескольких болтов подряд просто срывала со ступеней. Они с криками летели вниз спиной вперед, сминая собственным весом тех, кто полз следом, и ломая шеи своим же соплеменникам, копошащимся у основания лестниц.

Словно обезумевшие муравьи, абсолютно не считаясь с потерями, маньчжуры лезли напролом. Те, кто оставался внизу, принялись лихорадочно оттаскивать убитых и стонущих раненых. Но делали они это вовсе не для того, чтобы помочь своим или с почестями похоронить павших. Ими двигал голый прагматизм — нужно было хоть немного расчистить залитое кровью пространство у основания круглого бастиона, чтобы поставить новые штурмовые лестницы.

— Ба-бах! Бах!

Стены содрогнулись. Вновь разрядились пушки. Ударили новые орудия — «единороги», а следом за ними рявкнули сразу пять тяжелых орудий старого образца. Из-за угла наклона они уже физически не могли бить по тем маньчжурам, что копошились в мертвой зоне прямо под стенами. Но артиллеристам хватало работы: они в упор били картечью и ядрами по резервам. Тяжелый чугун прорубал кровавые, перемешанные с мясом просеки в рядах тех цинских пехотинцев, которые с безумными глазами только бежали к бастиону.

— Бах! Бах! Бах! — прогремела еще одна серия гулких выстрелов, разорвавших барабанные перепонки.

Это ударили «единороги» из соседнего, первого бастиона. Они проигнорировали жидкие отряды маньчжуров, наступающие на их собственный участок — те явно выступали лишь как отвлекающая цель. Артиллеристы первого бастиона хладнокровно развернули стволы и ударили во фланг основной массе врага, помогая захлебывающемуся кровью второму бастиону.

Но остановить эту волну было уже невозможно.

Дюжий, обезумевший от ярости и порохового дыма маньчжурский багатур тяжело перевалился через деревянный бруствер на стену. Его тут же, с размаху, проколол штыком русский солдат. Православный воин с хрипом навалился на древко, пытаясь спихнуть здоровенного врага обратно в пропасть, но массы тела не хватило. Маньчжур, с торчащим глубоко в животе штыком, захрипел, перехватил свой тяжелый изогнутый клинок и наотмашь разрубил русскому солдату ключицу, сминая кость и пробивая легкое.

Эта выигранная секунда стоила маньчжурскому багатуру жизни. Но его смерть позволила еще троим его соплеменникам заскочить на деревянный настил стены.

Начался беспощадный, тесный контактный бой.

Маньчжуры мстили. За ту чудовищную бойню, которую русские им здесь устроили, за тысячи разорванных картечью соплеменников, устилающих эту спорную землю. Они дрались с фанатичным остервенением. Но этого остервенения оказалось недостаточно, чтобы сломать холодную волю обороняющихся.

Здесь и сейчас «русскими» были все защитники Албазинского укрепрайона. И не имело абсолютно никакого значения, что плечом к плечу со стрельцами в кровавой грязи рубились тунгусы, крымские татары и представители десятка других малых народностей, которые в этой мясорубке выбарывали себе право быть частью России. Они поверили