Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

— Благодарю, Алферий, — кивнул ему я. Мы ехали верхом, потому что с князем Мосальским пока говорить было особо не о чем, и я предпочитал верховую прогулку теплу и уюту его саней. — Но как же с тобой они говорили, если ты тоже крестился, как князь Урусов и имя принял православное.

— Я простой воин, — усмехнулся мой дворянин, — такие есть среди казаков и даже среди имильдаши[2] и даже кое-кто из аталыков приняли веру в Господа Исуса Христа и взяли себе православные имена. Но ханом и правителем в Касимове примут только правоверного, не отказавшегося от учения Мухаммеда.

Кажется он хотел добавить фразу вроде «Да благословит Его Аллах и приветствует», которой обычно сопровождали имя своего пророка мусульмане, но удержался, не стал делать этого.

[1] Казаки — здесь воины, аталыки с тюрк. «заступающий место отца; дядька»: уважаемые и почитаемые люди, привилегированные сословия к касимовском ханстве.

[2] Имильдаши с тюрк. «молочные братья»: ближайший аналог, дети боярские

* * *

Касимовский тракт тянулся берегом Оки, прихотливо петляя, следуя её изгибам. Он казался почти вымершим, по зимнему времени движение почти прекратилось, хотя нет-нет да и попадались нам санные поезда, но всего в две-три повозки, не больше. Всадников же кроме нашего отряда не было вовсе. Купцы предпочитали зимой возить товары по речному льду, который к середине января уже был достаточно прочным, чтобы выдержать вес тяжко нагруженный саней, которые тащили ломовые лошади. Нам же встречались крестьяне из окрестных сёл, сворачивающие на тракт и почти сразу нырявшие обратно под сень могучих Муромских лесов. Тех самых, где проживал Соловей-Разбойник, зарубленный потом в Киеве Ильёй Муромцем, если я ничего не путаю в сказках и былинах, которые слышал в детстве и проходил в начальных классах школы. И глядя на эти могучие сосны, окружающие широкий тракт, в которых теряются все другие дороги и тропки, куда сворачивали крестьянские сани, завидев наш отряд, я понимал откуда такой страх перед лесом. Всё страшное, неизвестное, а потому пугающее до одури, скрывается под его сенью. Вся та нежить, которой в детстве боялся князь Скопин, покуда не понял — люди куда страшнее любых страхов, которыми любят сами себя пугать.

Касимовский тракт, наконец, привёл нас под стены Мурома. Древнего русского города, который мне, никогда в прежней жизни там не бывавшему, казался чем-то легендарным и почти мифологическим, вроде греческих Афин или Багдада из сказок «Тысячи и одной ночи».

Муром оказался самым обычным, и тем меня немного разочаровал. Он был меньше Рязани и Владимира, конечно, но куда больше Касимова. Его окружала крепкая стена с башнями, ворота были открыты, когда мы подъезжали, однако городовые стрельцы под предводительством конного дворянина остановили наш отряд. Начались обычные расспросы, главной целью которых было потянуть время, чтобы воевода успел подготовиться к нашему визиту. Само собой, гонца ему отправили, как только узнали, кто собирается въехать в город.

Муромский воевода Андрей Алябьев встретил нас, как водится, хлебом-солью. В тереме его нас уже ждал накрытый стол, и так как час был непоздний, потянуть время не удалось. Мы с князем Мосальским лишь умылись с дороги и воевода тут же усадил нас за стол.

— За людей своих не беспокойтесь, — тут же сообщил он нам. — Они со всем удобством устроены.

— В том сомнения у нас не было, — заверил его князь Мосальский.

Поужинать с дороги и выпить чего-нибудь горячего было прямо очень приятно. Воевода Алябьев, пускай его презрительно звали дьячком, человеком был умным и понимал, что с дороги мы с тепле разомлеем от еды и горячего сбитня да гретого пива со сметаной и разговор вести с нами будет куда проще.

— Долгий путь вы проделали, господа мои, — продолжил Алябьев. — Но для какой цели такой, коли не секрет?

— Не секрет, — кивнул я, опережая Мосальского. — Едем мы в Нижний Новгород, поднимать народ против свеев.

— То дело доброе, — поддержал меня воевода, — они ведь уже в Твери сидят. Говорят, воевода их с Москвой что ни день сносится, письма ему оттуда идут, предлагают на престол русский усадить свейского королевича. Новым Рюриком кличут.

В дороге мы не могли узнавать последние новости, однако те распространялись, как ни странно, быстрее, чем мы успевали миновать тот или иной город. Как это происходит для меня оставалось загадкой, но передаваемые из уст в уста вести, легко опережали наш отряд на несколько дней.

Выходит, Делагарди не спешит занимать Москву, предпочитает переписываться с Боярской думой, а то и принимать оттуда посланцев, обсуждая с ними возможность восхождения на русский престол шведского принца. Не самое глупое решение, заняв Москву самочинно, он стал бы захватчиком, но если его пригласят туда, совсем другое дело. И теперь мой бывший друг, наверное, обсуждает с представителями Боярской думы все детали будущей оккупации столицы, а заодно и приглашение принца Карла Филиппа на русский престол. Он не стал бы принимать такое решение сам, поэтому каждое письмо отсылает в Стокгольм, чтобы там уже король Густав Адольф решал, как поступить.

— Такое дело без настоящего Земского собора обойтись никак не может, — заявил я, — вот мы и придём под Москву всей русской землёй.

— Противу свеев воевать, то дело доброе, — повторил Алябьев, — да только важно знать не только против кого, но и за кого воевать станем.

Он как будто уже решил, что воевать придётся, несмотря ни на что. А ведь именно бывший дьяк Алябьев собрал самое первое ополчение и вышел из Нижнего Новгорода воевать воровских людей и ляхов второго самозванца. Для него не стоял вопрос, надо ли воевать со шведами, ему надо было знать ответ на другой — за кого воевать. Царя на Москве больше нет, да и слабым правителем показал себя мой дядюшка, снова за него воевать как пару лет назад Алябьев уже не станет. А без царя вроде как не за что получается воевать, и это явно смущало муромского воеводу.

— То земля и решит на соборе, — ответил я, заранее заготовленной фразой, которой отговаривался ещё от Ляпунова в Рязани.