Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников
— Доброе дело врага с наших земель сгонять, — в третий раз повторил Алябьев. Он как будто поставил себе целью каждую фразу начинать с этих слов. — Да только знаю я, да и вы, князья, поди, тоже знаете, что среди бояр есть и те, кто выкликает на престол свейского королевича Карлушу. А ну как после на соборе его в цари нам и выберут.
Конечно же, ни Алябьев, ни тем более мы с князем Мосальским не верили в то, Земский собор станет выражением воли всей земли на самом деле. Как в польском и литовском сейме, несмотря на все их liberum veto и принцип единосогласия, всё решается группировками самых влиятельных людей, вроде магнатов в Польше и Литве или князей с боярами у нас. Само собой, на соборе будут шуметь, кричать, даже драться, однако к реальному решению вся эта комедия не имеет ровным счётом никакого отношения.
И что отвечать на вопрос Алябьева я не знал. Просто потому, что собор и бояре, которых после победы, если она случится, не выйдет не посадить на колья ни даже имущества лишить и куда-нибудь в Сибирь загнать, будут иметь прежний вес и на Земском соборе вполне могут протолкнуть нам в цари Карла Филиппа. И это разом обесценит все жертвы и сделает пролитую кровь напрасной. А этого тем, кто встанет во главе ополчения, уже сама земля не простит. И гнев её обрушится вовсе не на бояр, те останутся как будто и ни при чём, а именно на лидеров ополчения. Я понимал этот риск и сознательно шёл на него, однако многие, вроде того же Ляпунова, вовсе не желали поступать подобным образом, ибо власть при их жизни уже сколько раз менялась, что порой быть обласканным царём опаснее нежели попасть в опалу.
— Или же лучше пойди воевать за воровского сынка? — продолжал задавать неудобные вопросы Алябьев. — Посадить его, ляшского вылупка, нам на шею? Мать его, Маришка, — тут он добавил непечатное словцо, которым часто награждали вдову сразу двух самозванцев, — уж нашепчет ему на ухо. Мамку-то каждый деть в первую очередь слушать станет. Это нынче она православная и русская царица, а после ещё свою змеиную суть покажет. Понапустит ворёнок на Русь Святую езуитов, и будет у нас тут своя чёртова уния, как у посполитых.
Я мог бы сказать ему, что никаких посполитых моими стараниями больше нет, однако не стал заострять на этом внимания.
— Земля решит, кому царём быть, — выручил меня Мосальский, — и на Земском соборе будет приговор её. Дурно ты о земле русской думаешь, Андрей, коли считаешь, что она может приговорить ворёнка себе на шею посадить или свейского королевича, сколь бы его новым Рюриком не выкликали. Коли придёт под стены московские вся земля, а не одни только дворяне да дети боярские да казаки, коли весь народ поднимется, так и будет у нас такой царь, какого заслужим. И горе Руси Святой, коли заслужит она свейского королевича Карлушу или Ивашку-ворёнка.
Кажется слова князя Мосальского произвели впечатление на воеводу. Тот не нашёлся с ответом и надолго припал к большой чаре с едва тёплым сбитнем, из которой до того не сделал ни глотка.
— Покуда землю не на кого поднимать, — наконец, сменил тему он. — Свеи войско Бутурлина разогнали, но в Москву не идут, стоят в Твери.
— А с Псковом что же? — поинтересовался я. — Говорят, воевода Горн ушёл из-под него, но вряд ли свеи его в покое оставят.
— Ушёл покуда, — кивнул Алябьев, — но вроде в тех письмах, что Делагарди шлёт в Москву боярам, пишет он, что кроме Карелы со всеми землями да Новгорода Великого желает ещё свейский король получить и Псков. Бояре московские и рады бы его отдать, да только там новый вор объявился и Маришку к себе требует.
Из уроков истории в школе я помнил, что самозванцев было двое, о третьем и слыхом не слыхивал, даже интересно, он и в той истории, что я проходил в детстве, был или это результат моего в неё вмешательства.
— Видишь, как оно выходит, — заметил я, — свейский король и своего брата нам в цари прочит, и старается побольше откусить от его будущего царства. Пасть у него широкая, много проглотить сумеет. Есть противу кого ополчение поднимать.
Алябьев надолго задумался. Сам себе — беседу мы вели без слуг — налил ещё сбитня, выпил всю чарку.
— А как мыслите воевать-то? — спросил у меня. — Коли настоящей войны и не будет?
— А вот соберём людей, откуда сможем, — ответил я. — Смоленск с нами да Владимир, а коли Господь даст так и Рязань, и касимовские татары, да нижегородцы, да рать посошная, да Муром, коли и ты решишь с нами быть, да и пойдём тем войском к Москве.
— Для чего же? — тут же спросил Алябьев. — Для какой-такой надобности, коли войны настоящей со свеями и не будет?
— А на Земский собор пойдём все, — ответил я. — Он ведь всей земли собор, вот и пойдём всей землёй. И князья, и воеводы, и дворяне, и дети боярские, и чёрный люди. На Земском соборе ведь все царя выбирать станут.
— А доброе то дело! — хлопнул себя по ляжке Алябьев, которого развеселили мои слова. — Ох и повытянутся рожи у бояр московских, когда мы придём к ним всей землёй!
Развеселившись он хохотал так, что едва не перевернул свою чару с остатками сбитня. Успокоившись же, кивнул нам.
— Коли Смоленск с тобой, князь Михаил, — сказал, как будто обратившись по имени сразу к нам с Мосальским одновременно, — да Владимир, так и Муром будет с тобой, потому как от земли отставать нельзя. Только всей землёй идти к Москве. Кликните, и соберу людей муромских, и дворян да детей боярских, и чёрных людей в посоху, да поведу туда, откуда клич прилетит.
— Из Нижнего Новгорода будет клич, — ответил я.
Нет смысла скрывать куда мы едем. Воевода Алябьев достаточно умный человек и понимает, где лучше всего собирать ополчение. Ведь без денег воевать уже никто не станет — навоевались все за идею, слишком уж много тех идей было, крови не хватит, ежели за все хоть по капле пролить.
