Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

— Ты говоришь так, будто уже война идёт, — усмехнулся купец, но взгляд его при этом был острым, и глядел он мне прямо в глаза, чего я, признаться, не ожидал, — а ты, княже, уже воевода.

— А ты говоришь так, — не полез в карман за словом я, опередив князя Мосальского, который уже хотел ответить вместо меня, — будто всей старшине нижегородского купечества ты голова.

Несколько мгновений над столом висело молчание, казалось хлопни сейчас кто в ладоши и начнётся безобразная драка, прямо как в кабаке, где сидят не почтенные люди, князья да богатые купцы, но завзятые пьяницы и драчуны. Но тут сам купец, говоривший от лица остальных, рассмеялся. Он хохотал густо и громко, смех его, казалось, можно ломтями нарезать и маслом мазать, и почти сразу же смех его подхватили остальные. Они хохотали, выпуская копившееся почти всю нашу встречу напряжение, достигшее апогея в при последних репликах. Ржали как кони, оплёвывая бороды, даже не утирая слюны, хлопая себя по ляжкам и друг друга по спинам, едва в стол не утыкались носами. Мы с князем Мосальский, конечно, безудержное веселье поддержали куда более сдержано, хотя лично мне это и стоило известных усилий. Репнин хохотал вместе со всеми, не удерживая себя.

— Окоротил тебя князь, Кузьма, — хлопал по плечам говорившего со мной строгановский человек. — Ох, окорот тебе дал.

— На то и князь, — уважительно поддерживал его товарищ Кузьмы по купеческом делу, сидевший от него через стол. — Он самому Жигимонту Польскому окорот давал, чего ему наш Кузьма-мясник.

И тут у меня в голове сложились два и два. Кузьма, нижегородский купец, да ещё и мясник, да это ж Кузьма Минин, тот самый «гражданин Минин» с памятника на Красной площади, чьё имя без князя Пожарского и не упоминали, как мне кажется, никогда.

— И каков же приговор будет купеческого общества? — когда все отсмеялись и сидели малость пристыженные своим поведением, отирая бороды и попивая мёд, чтобы остудить разгорячённое хохотом горло, высказался воевода Репнин.

Он не хуже меня или князя Мосальского чувствовал момент, упустить который нельзя. Сейчас надо брать нижегородских купцов тёпленькими, разгорячённых смехом и пристыженных собственным развязным поведением. И он на правах хозяина дома этим воспользовался.

— Захотим помочь московскому государству, — снова высказался за всех Минин, — так не жалеть нам имения своего, не жалеть ничего, дворы продавать, жён и детей закладывать, бить челом тому, кто бы вступился за истинную православную веру и был у нас начальником.[1] Вот каков наш приговор. Так ли, товарищи обчество? Так ли, господа строгановские люди?

Кто бы теперь посмел высказаться против? Для этого надо быть сумасшедшим, клиническим идиотом, а таковых среди купеческой старшины Нижнего Новгорода уж точно не было.

[1] С. М. Соловьёв. История России с древнейших времён. Том 8. Глава 8. Окончание междуцарствия. Доподлинный текст обращения Минина неизвестен

Глава восьмая

Совет всея земли

Ни одно дело нельзя начинать, не собрав правительства. Это я твёрдо понимал, опираясь на свой опыт в Литве, где костяком его стали заговорщики, посадившие меня на великокняжеский престол, да и память князя Скопина, который несмотря на страсть к соколиной охоте и сабельной рубке, в юности прочёл немало книг. Об образовании его побеспокоился заменивший князю отца дядюшка Василий Шуйский. Вот и теперь, едва ли не на следующий день после пира у воеводы Репнина, дьяки принялись переписывать составленное прямо там воззвание ко всей земле. Первым сподвижником нашим стал даже не Кузьма Минин, но протопоп Савва, горячо поддержавший идею похода против свеев, чтобы тем не досталась Москва, а с ней и московский престол. С кафедры Спасо-Преображенского собора, где он был настоятелем ещё при Годунове, он зачитывал письмо патриарха Гермогена, которого фактически держали в плену, однако тот каким-то образом умудрялся рассылать письма с призывами ко всему народу русскому не покоряться боярам и не допустить на престол свейского королевича. А после громогласно провозглашал воззвание не просто созвать ополчение и отправить к Москве служилых людей по отечеству и по прибору,[1] но дать денег на сбор настоящего войска, не уступающего силой свейскому, да на вооружение его, да на плату всем служилым людям в нём, чтоб они не разбежались по своим наделам, вотчина да слободам.

Приговор купеческой старшины был жесток, у несогласных решено было отнимать куда больше положенной по приговору «третьей деньги», а упорствующих и вовсе «пускать на поток и разграбление», все доходы их переводя в городскую казну. Конечно же, чтобы большая часть этих денег пошла на нужны ополчения. С латинских купцов, не особенно разбирая какой они веры — католической или лютеранской — народ в своей массе разницы не видел, положили взять вдвое больше, потому что как ни крути, а враг наш был именно латинской веры, потому и платить вражьим единоверцам надо больше нежели православным или даже магометанам. Иноземные купцы, конечно, попытались сопротивляться, даже с коллективной жалобой к воеводе ходили, но тот лишь плечами пожимал и ссылался на приговор, с которым ничего поделать не может. Против всей земли нижегородской Репнин не пошёл бы, даже не будь он заодно с купцами. Поэтому помня о второй части приговора, где говорилось о потоке и разграблении, иноземные торговцы предпочли платить. Хотя кое-кто и закрыл фактории и предпочёл покинуть Нижний Новгород, но большая часть осталась, более того, начали спешно писать на родину, требуя слать побольше денег. Сметливые торговцы понимали, что пушная казна этого года в Москву уже точно не попадёт, а значить продаваться сибирские меха будут именно здесь, и это сулит просто невероятные барыши, которые с лихвой перекроют двойную плату, наложенную местным купечеством на содержание и вооружение ополчения.

Выполнять приговор, конечно же, пришлось Репнину с городовыми стрельцами и казаками, и тут же в воеводскую избу потянулись жалобщики с плачем о самоуправствах и лихоимстве. Дьяки с подьячими и без того заваленные работой теперь и вовсе с ног сбивались, не зная за что хвататься первым. Но постепенно плач утихомирили, нескольких совсем уж зарвавшихся стрельцов выпороли при всём честном народе на лобном месте, повесили одного обнаглевшего голову и посадили на кол выданного городовыми казаками такого же потерявшего берега товарища. После этого плач стал тише да и исполнять приговор всей земли стрельцы с казаками принялись куда более рьяно, но уже без особого лихоимства. Конечно, кое-что из