Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

— Говорят, — поддерживал его другой, не сильно моложе, но как-то пожиже что ли выглядевший, каким-то ехидным, неприятным человеком, который первым говорит редко, а вот из-за спины более сильного высказаться всегда не прочь, — ты, княже, не в обиду тебе будь сказано, в литовской земле из православия вышел, да латинянской веры причастился и во храмы их поганые ходил и молитвы там творил и славил Господа нашего Исуса Христа на латынском языке.

— Кто говорит сие, — резко ответил я, — пускай выйдет и то мне в глаза скажет. Не предавал я веру православную на литовской земле. Наоборот, за неё воевать ляхов пошёл и унию их поганую по всей литовской земле порушил, когда недолго был великим князем.

Кажется, ехидный подпевала моих противников понял, что перегнул палку. За подобное оскорбление можно и ответить, и тогда никакие покровители не спасут. Я — князь из Рюриковичей и имею право защищать свою честь, а распустившего язык мне выдадут, и не будет никакого поединка, чай у нас не Европа и даже не Польша с Литвой. Его сразу на дыбу потянут, чтобы раскаялся да выдал тех, кто подучил его такие слова говорить против русского князя. А коли таких не сыщется, то и повесят изувеченного пытками клеветника или утопят или как их вообще казнят. Сам я этого не знал, а обращаться к памяти князя Скопина лишний раз не хотелось. Она вообще с каждым днём как мне казалось как будто истончалась и всё, что я не успел усвоить растворялось, будто крупинки сахара в кипятке. Потому и не лез в эти закрома лишний раз, насчёт казни клеветников могу и справиться у того же князя Мосальского, уж он просветит.

— Кто ещё считает меня предателем, — продолжил я, понимая, что минута выдалась удачная и надо её использовать по полной, — клятвопреступником и отщепенцем от веры православной, выйди вперёд, покажись мне, чтоб мог я плюнуть тому в глаза.

Ничего удивительного, что никто не вышел.

Пускай в тот раз мне удалось, быть может, кого-то склонить на свою сторону, однако избирать меня старшим воеводой Совет всея земли всё равно не спешил. Дни тянулись за днями, люди спорили, предлагали всё новые и новые кандидатуры, но такой, что бы устроила всех, всё никак не находилось. И споры продолжались, грозя похоронить всю идею ополчения под этими пустопорожними разговорами и местническими спорами.

— Свеи пол-России проглотят, — с досадой говорил я князю Мосальскому после очередного заседания Совета всея земли, на котором снова не было принято ни одного по-настоящему серьёзного решения, — а второй половиной закусят прежде чем мы здесь начнём хотя бы войско собирать.

Оторвавшись от обсуждения очередных кандидатов в первые воеводы, Совет, наконец, приговорил начать созывать ратных людей со всех городов, что готовы ополчаться против семибоярщины (теперь пущенное мной слово уже вполне упоминалось в официальных документах), да собирать посошную рать. А вот о снабжении войска и денежном жаловании договориться уже не сумели.

— Я считал, что ляхи да литва болтать горазды, — вздыхал я, — да убеждаюсь всё сильнее, что и русские люди от них недалеко ушли.

— Всегда у нас царь был, — ответил мне тогда Мосальский, ничуть не меньше моего раздосадованный бесконечной болтовнёй, — и народ ждал, что тот скажет. О чём бы ни уговаривались, на Москву одним глазом поглядывали, что там скажут, не осудят ли самоуправства. А теперь царя нет, и смута великая во всю ширь развернулась. Не ведают люди, что им делать, боязнь их великая берёт, вот и говорят, говорят, говорят, как будто от слов их дело само управиться может.

Тут с ним было не поспорить, мне и самому страшновато было взваливать на плечи ответственность за всю Россию, лишённую царя. А ведь судьба всей земли русской ляжет не только на плечи первого воеводы, что поведёт ополчение к Москве, но и всех в Совете, и легче та ноша не становится от того, что разделена между многими, одинаково тяжко давит она всем на плечи, пригибая в земле.

Однако вскоре события начали развиваться так, что Совету стало не до заседаний. И первым звонком было прибытие в Нижний Новгород келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына.

В школьной программе, как я припоминал, о нём что-то говорилось, но что именно уже точно не могу сказать. И потому его появление на Соборе всея земли стало для меня неожиданностью, вот только на остальных оно произвело неизгладимое впечатление. После говорили, что он едва ли не пешком пришёл из Троице-Сергиева монастыря, однако на самом деле Авраамий приехал в возке и сопровождал его сильный отряд архиерейских детей боярских, многие из них сражались плечом к плечу с монахами во время осады. Чернец в рясе прошёл через собравшихся на очередное пустопорожнее, как мне тогда казалось, заседание Совета словно раскалённый нож сквозь масло. Он никому не кивал и не раздавал благословений, шагал, будто был здесь один, и никого вокруг. Даже на князя Долгорукова, с кем вместе выдерживали все тяготы долгой осады, не взглянул, словно и не ведал, кто это.

— Празднуете! — обратился сразу ко всем чернец. — Тризнолюбствуете! А на Москве бояре продают шапку Мономаха свеям, выторговывают свои тридцать сребреников. Воевода свейский именем Яков вошёл в Кремль, а с ним сила великая. Вся Москва стонет под игом латинянским, какого и при первом воре не было!

Он отлично умел обращаться с аудиторией. Сделал паузу, давая всем собравшимся на Совета, что происходит, и лишь после продолжил:

— Заруцкий-атаман с Маришкой да Ивашкой-ворёнком, — всё тем же хорошо поставленным голосом вещал он, — да с воеводой Трубецким и всеми казаками да стрельцами многими московскими под Псков ушёл, крест целовать третьему уже вору, что в Псковской земле объявился и смуту там наводит превеликую.

Снова пауза, но уже короче, потому что нужно держать внимание.

— Патриарх Гермоген, — обратил он внимание на другое, — ввергнутый в узилище в Чудовом монастыре, аки митрополит Филипп при Грозном царе, шлёт во все концы грамоты с верными людьми. И вот что он в них пишет всему миру и всей земле русской.

Никакой грамоты у Авраамия не было, он начал цитировать по памяти, но таков уж был авторитет обители, откуда он прибыл и самого патриарха, что никто не усомнился в правдивости каждого его слова.

— Вы видите, как ваше Отечество расхищается, как