Центровой - Дмитрий Шимохин

Он протянул мне исписанный убористым почерком лист.

— Извольте взглянуть. Я постарался учесть ваши пожелания. Меньше слез, больше дела.

Запинаясь об уже привычные «яти», я бегло пробежал глазами по тексту.

«Милостивые государи и государыни! Взывая к вашему милосердию, не милостыни просим, но участия в деле благом и богоугодном. Приют Святого Николая, спасающий души отроков от улицы и порока, ныне преображается в Ремесленную Школу… Обучаем сапожному, переплетному и столярному делу… Дабы не плодить нищих, а растить мастеров…»

Написано было витиевато, в духе времени, но суть верная. Упор не на «дайте хлебушка», а на «инвестируйте в будущее».

— Хорошо, — кивнул я, возвращая листок. — Солидно. Про «не плодить нищих» — это вы верно завернули. Купцы любят конкретику.

— Рад, что вам понравилось, — Владимир Феофилактович вздохнул и потер переносицу. — Только вот незадача, Арсений… У меня в списке, который мы составили, больше ста адресов. Купцы, промышленники, вдовы генеральские…

Он безнадежно указал на стопку чистой бумаги.

— Если я буду переписывать это от руки… да еще каллиграфическим почерком, чтобы не стыдно было… я же до Рождества не управлюсь. А рука у меня, знаете ли, к вечеру дрожит.

Я посмотрел на чернильницу. Действительно, сто писем — это каторга. Писарей нанимать — дорого. Самим писать — почерк у пацанов такой, что купцы перекрестятся.

— Не надо писать, Владимир Феофилактович, — решительно сказал я. — Мы живем в век прогресса. Напечатаем!

— В типографии? — он засомневался. — Но это же расходы… Набор, бумага, краска.

— У нас есть свой человек в типографии. Помните Грачика?

— Как не помнить, — улыбнулся директор. — Славный мальчуган. Он, кажется, в Слове?

— Именно. На Песках. Странно, что его здесь в последнее время не вижу. Я договорюсь. Сделаем по себестоимости, а то и дешевле. Вам останется только подписи поставить да сургучом запечатать.

Лицо директора просветлело.

— Это было бы спасением, Арсений! Вы прямо гору с плеч сняли.

— Ну, гора — не гора, а холмик срыли. Ладно, Владимир Феофилактович, готовьте список адресов. А я наведаюсь к Грачику.

Я вышел из кабинета. День был расписан по минутам. Сначала — типография на Песках, договориться о прокламациях для приюта. Потом — забрать нитки у Митрича. А ночью… ночью нас ждет большая вода и господин Фокин.

Времени на отдых не оставалось вовсе.

Я нашел парней на кухне.

— Так, орлы, подъем! — хлопнул я в ладоши. — Хватит бока отлеживать. Война войной, а ремонт по расписанию.

Васян потянулся, хрустнув суставами:

— Чего опять, Сень? Мы ж только присели.

— Зима катит в глаза, вот чего. Если не хотим к Рождеству превратиться в сосульки, надо чердак утеплять. Прямо сейчас.

Я развернул перед ними фронт работ, загибая пальцы:

— Первое. Берете доски и гвозди. Колотите к стропилам внутреннюю обрешетку. Второе. Тащите солому. Только сухую берите, чтоб не гнила, а то плесень разведем. Набиваете солому за доски, плотно, как табак в трубку.

— А загорится? — подал голос Шмыга. — Солома же…

— Третье! — перебил я. — Сверху обшиваете дранкой и замазываете глиной. Глина — лучший огнеупор, никакой искры не боится. И еще: вокруг дымоходов, где кирпич, надо железом оббить или желоба пустить, чтоб жар на солому не шел. Поняли?

Парни переглянулись. Работа предстояла пыльная и муторная, но спорить никто не стал — мерзнуть никому не хотелось.

— А гвозди где? И доски? — спросил практичный Васян.

Я достал из кармана деньги.

— Вот. Это на гвозди. Купите в скобяной лавке на углу. А доски… Сходите на пилораму, что за Обводным, там горбыль и обрезки за копейки отдают. Скажете, для приюта сиротского, может, и так отсыпят.

Так же выдал ключ от замка.

Убедившись, что задача ясна и бригада плотников приступила к сборам, я вышел на улицу.

Путь до Песков был неблизкий, но конка выручила. За пять копеек я доехал почти до самой типографии «Слово» на углу Разъезжей и Ямской.

Знакомый полуподвал встретил меня ритмичным гулом машин и запахом свинца, масла и типографской краски.

Я спустился по стертым ступеням и дернул тяжелую дверь.

Внутри царил привычный ад. Огромные черные прессы лязгали челюстями, выплевывая листы, наборщики стучали литерами, как дятлы. Шум стоял такой, что собственные мысли путались.

Никто на меня не смотрел — работа кипела. Я прошел вглубь цеха, высматривая знакомую сутулую фигуру.

Грачик нашелся в дальнем углу, у плавильной печи.

Он изменился. Осунулся, почернел еще больше. Вид у него был изможденный — впалые щеки, круги под глазами, руки дрожат. Он стоял у тигля, разливая расплавленный гарт по формам, и кашлял так, что казалось, легкие сейчас выплюнет.

— Грачик! — гаркнул я ему в ухо.

Парень вздрогнул, чуть не расплескав свинец, и обернулся. Увидев меня, он сначала испугался — видимо, привык ждать подвоха, — но потом узнал, и на чумазом лице проступило подобие улыбки.

— Сенька? — просипел он, перекрикивая гул. — Ты какими судьбами?

— Дело есть, Грачик. К тебе и к твоему Карлу.

— К Карлу Ивановичу? — он напрягся. — Насчет свинца опять?

— Нет. Насчет заказа. Официального.

Я вытащил из кармана черновик прошения, написанный Владимиром Феофилактовичем.

— Нам нужно напечатать вот это. Полторы сотни экземпляров. Красиво, на хорошей бумаге. Тираж маленький, но важный. Это для благотворителей.

Грачик взял листок, пробежал глазами текст, вытирая руки о фартук.

— Это можно… — кивнул он. — Сейчас спрошу у мастера. Жди здесь.

Он убежал в конторку. Я остался стоять у печи, наблюдая, как остывает в формах металл. Тяжелая, вредная работа. Свинец — яд медленный, но верный.

Грачик вернулся через пять минут.

— Договорился. Карл Иванович сказал — сделаем. Три рубля за всё, с бумагой. Сказал, раз для сирот, дешевле, так бы все пять взял.

— Добро, — я отсчитал деньги. — Когда готово будет?

— Завтра к вечеру. Я сам наберу.

Деловая часть была закончена. Но уходить я не спешил.

— Ну, а сам-то как? — спросил я, кивнув на тигель. — Как жизнь молодая?

Грачик сник. Плечи опустились, взгляд потух.

— Да как… — махнул он рукой. — Видишь сам. Поставили на литье. Работа кропотливая, жар, вонь. А брака много выходит — формы старые, металл грязный. Чуть пузырь — штраф. Чуть облой — штраф.

Он сплюнул черную слюну