Сухой Лиман - Павел Смолин
Добыть трещотки было поручено мне и Кулику — по сути поручено именно им, потому что он вызвался добровольно. Вид у Татарки привычный: подавленная атмосфера, от которой даже дети по улицам бегали как-то безрадостно, отсутствие мужиков призывного возраста, тревожно шепчущиеся между собой бабушки и женщины и редкий, робкий собачий лай. Эвакуация идет, поэтому в домах и дворах царит суета: народ грузит добро на телеги.
— … Вот такенного выловил! — показывал мне Кулик на ходу размеры леща.
Я уважительно поцокал языком и рассказал сам:
— На закидушку как-то сома подцепил. Темно уже, не видно — думал, корягу зацепил. Дернул, а он как у-ух в глубину!
— А ты?
— А я стою, в воде по пояс, леска пальцы режет, ноги по дну едут — тащит сом.
— Ну!
— Чую — леска не выдержит. Я — вперед, сом слабину почуял — рванул. Оборвалась.
— Тьфу! — сплюнул от разочарования Кулик.
— Согласен, трщ лейтенант.
Мы постучали в первую же беленую хату с соломенной крышей. На крыльцо вышла старушка в черном платке и с тростью. Глаза такие, что я сразу понял — не станет уходить. Некуда и не к кому.
— Здравствуй, мать, — поздоровался с ней взводный. — Есть у тебя трещотки?
Бабушка непонимающе посмотрела на нас.
— Свадебные, деревянные такие. Трещат, — уточнил я.
— Тю, кака свадьба? — громко ответила она. — Дед-то тем годом помер!
— Царствие небесное, — перекрестился я.
Кулик пожевал губами, бабушка перекрестилась со мной.
— Нам для другой свадьбы, — попытался я снова. — Молодые гуляют, трещоток душа просит.
— А, трещотки-то! — поняла бабушка. — В сарае вон, беритя, мне-то уже помирать скоро, — и она ушла в хату, бережно закрыв за собой дверь.
Кулик со смешанными чувствами на лице сошел с крыльца и направился к сараю. Я пошел следом. Сарай оказался полным старого барахла — тулупы, лопаты, дырявые сапоги, грабли и стертые веники. В углу, на полке — четыре деревянных трещотки с потертыми рукоятями. Забрав, мы пошли дальше, к концу «рейда» собрав одиннадцать штук.
— Пойдет, — оценил я.
* * *
Ночь прошла в работе. Цуркан с четвёртым взводом копал ложные окопы — не глубокие, по полметра, но видимые. Мы с третьим — готовили дымы: тряпки с маслом и сырые, обмотанные паклей поленья. Хасанов с Гонтаренко приводили трещотки в боевую готовность — некоторые от старости прохудились. Получалось.
Кравченко вернулся от комбата около полуночи. Сообщил радостную новость — артиллерия даст двенадцать снарядов на три точки. Утром.
И то хлеб.
В шесть ровно у Цуркана началось.
Я этого не видел — сидел на нашей передовой, ждал нашу очередь. Но слышал: дробные выстрелы, крики «Ура!», характерный треск деревянных трещоток, ракетница в небо. Через двадцать минут — такие же крики, но отступления, и тишина.
Через полчаса — до нас доползли двое из четвёртого взвода. Грязные, мокрые, в копоти, но живые и довольные.
— Ох забегали! — поделился с нами первый.
— Пересрались, поверили! — добавил второй.
К семи мы с Куликом пошли. В имитации приняло участие двадцать человек из третьего взвода плюс эти двое из четвёртого, переползшие — добровольцы, понравилось. Двадцать два — но издалека, со всеми трещотками, дымами, и криками — сойдёт за сорок.
Я повёл свое отделение на правый край. У Гонтаренко и Владимира в руках была трещотка, у Кольки — отчаянно коптящий «факел». На вооруженного ракетницей Сашку он смотрел с завистью. У меня и Хасанова по три гранаты. Калюжный замыкает.
— По моей команде, — сказал я. — Поджигаем дым, стреляем, шумим. Трещотка — постоянно. Ракета — две штуки, в небо. Через двадцать минут — отход с криками. Понятно?
— Понятно.
— На рывок — десять шагов. Ляжем, стреляем, потом ещё десять. До второй линии полыни — и стоп. Не лезем дальше.
— Понятно.
— Колька — дым вперед, Сашка — прикрываешь товарища ракетой. Свадебный оркестр — трещит, Хасанов и Калюжный — стреляют. Я — командую и тоже стреляю. Поехали.
Колька хорошенько раскрутил палку и бросил далеко вперед, в полынь. Сашка выстрелил из ракетницы — белая ракета взмыла небо, пацан сразу же перезарядил. Гонтаренко затрещал трещоткой — звук получился громкий, частый, действительно похож на пулемёт издалека. Хасанов и Калюжный начали стрелять — не в кого-то конкретно, а просто по румынским позициям, чтоб создать видимость огня.
И мы пошли.
Десять шагов — залегли. Полынь впереди занялась хорошо, и нас прикрыла стена огня и дыма. Сашка пальнул второй ракетой. Снова стрельба. Гонтаренко с трещоткой не отстаёт. Шум вполне убедительный.
Румыны работали винтовками и пулеметами. Может и зацепить кого случайно, за счет плотности. Ещё десять шагов. Залегли. Я бросил гранату — не для урона, для звука. Взрыв в полыни в пятидесяти метрах от румын. Они засуетились — наверное, думают, что мы уже близко.
И тут — залп нашей артиллерии. С нашей стороны, метров за километр позади. Четыре снаряда легли по румынским секретам. Послышался крик. Затем — ещё четыре. И ещё. Двенадцать снарядов за минуту — не много. Но в сочетании с нашим шумом, дымом и трещотками — это работало, на вражеских позициях стало очень оживленно. Отправив румынам пару гранат — на этот раз кого-то даже зацепил, судя по крикам, и подождав, пока Хасанов сделает то же самое, я скомандовал отход.
С бодрым, наполненным адреналином «Ура!» мы рванули к своим позициям. Потерь — нет, повезло. Владимир пытался отдышаться, чумазые пацаны белозубо улыбались, сходившие во вторую «атаку» мужики из четвертого душевно попрощались и пошли к себе.
Я присел на дно окопа и на всякий случай припомнил план.
В шесть утра — первая «атака» четвёртого взвода. Тридцать человек. Шум, дым, выстрелы, трещотки. Отход через двадцать минут с криками и ракетами. Было. В семь — вторая, наша, была.
В восемь — третья, в стороне от четвёртого взвода, но с другого направления. На наших участках в этот момент — тишина, мы «отдыхаем» после атаки. Это работа батальона, ему не дотянуться. В девять — второй, дальше с другого направления.
В девять — четвёртая, опять от нас, но широким фронтом, с трещотками по всей линии. Уже понятно: у румын путаница. К восьми стало слышно, как у соседней роты тоже зашевелились. Дым, трещотки, выстрелы. В головах врага мы сейчас (надеюсь) наступаем
