Сухой Лиман - Павел Смолин

К десяти — тишина. Дым медленно рассеивался. Трещотки молчали. Мы сидели в окопах и ждали. В одиннадцать — наша последняя имитация, и сразу спать, чтобы повторить на следующий день.

* * *

Через пару дней пришли хорошие новости. Связной из штаба батальона, русоволосый парень лет двадцати двух, забежал в нашу землянку, чтобы покурить со своим земляком-Куликом.

— Морпехи под Григорьевкой высадились.

— Где?

— Григорьевка. Восточный сектор. Десант. Корабли с моря, штурмовая бригада, две дивизии румынские разбили. Слыхали?

— Не слыхали.

— А наши их в три кольца. Преследуют.

— Молодцы мужики.

Связной убежал. Кулик повернулся ко мне.

— Десант, — улыбнулся он. — Понял теперь?

— Понял.

— Вот ради чего мы тут поле мерили.

— Ага.

К вечеру слух разошелся по батальону. Морпехи десантировались. Большая операция. Две румынские дивизии разбиты. Кто-то уже добавил, что пятнадцать тысяч пленных, кто-то — что тридцать. Цифры росли с каждым повтором, но факт оставался. Десант был. И он удался. Отчасти — потому что мы здесь выполнили свою маленькую часть.

Победа воодушевила бойцов — на фоне тревожных новостей с других фронтов и общей усталости она была очень нам нужна.

Вечером Кравченко вызвал меня в землянку.

Он сидел один. Перед ним — бумаги, чернильница и подаренная ручка.

— Сидорин.

— Я.

— Твои предложения оказались на удивление результативными.

— Все работали, товарищ лейтенант. И планировали — тоже вместе.

Он усмехнулся:

— Товарищ политрук бы оценил. И я — ценю. Представляю тебя к младшему сержанту. Через три дня подпишут.

— Служу Советскому Союзу, — козырнул я.

— Хорошо служишь. Свободен.

Отделение ждало своего командира в землянки. В руках — котелки, а них…

— Это че, тушенка? — офигел я.

— Праздник, — пояснил Калюжный.

— Бережной расщедрился, — добавил Владимир.

— Командир, я на тебя взял! — протянул мне котелок Сашка.

Вкус победы.

Глава 12

К концу сентября по ночам стало подмораживать уже как следует. Степь к утру покрывалась серой корочкой, руки мерзли, и спасали только выданные старшиной тулупы. Так-то в нем жарко, но если не застегивать — ниче, терпимо. В одну такую ночь я повел группу за передовую — ничего такого, просто посмотреть, есть ли у румын выдвинутые к нашему участку секреты. После Григорьевки враг затих, и это было одновременно логично и подозрительно.

С собой взял Хасанова — тихий — и Калюжного, потому что Петро умеет работать автономно в очерченной приказом и реальностью рамке. Вышли в час ночи. Луна то скрывалась за тучами, то появлялась, и степь под ней то светлела, то снова темнела. Мы пересекли свою передовую, прошли по ходу сообщения до выдвинутого окопа, оттуда уже — в полынь.

Двести метров ползком. Триста. Полынь стылая, пахнет ею и землей. Я прислушивался каждые десять метров — тихо. Только где-то очень далеко на западе лаяла собака. Метров за четыреста от наших я остановился, поднял руку. Хасанов и Калюжный легли.

Слева, метрах в тридцати, я увидел силуэт. Не движение — именно силуэт, темный, лежащий на полыни. Человек. Или несколько. Я выждал. Полминуты. Минуту. Не двигаются.

Я подполз ближе. Метров двадцать. Потом десять. Потом — пять.

Это были трое. Лежали в полыни в ряд, лицом вниз. У одного — откинутая в сторону рука с маузером в кулаке, второй вытянулся прямо, у третьего ноги поджаты. Все мёртвые — я по позам и по запаху понял, не подходя совсем близко. Лежали часа два-три, кровь уже подсохла. Румыны. У одного — кобура, у второго планшет. У третьего — тоже планшет, в кожаном чехле.

Я махнул рукой Хасанову. Тот подполз. Калюжный тоже подтянулся.

— Наши сняли, — тихо сказал я. — Часа два-три назад.

— Откуда знаешь? — тихо спросил Гонтаренко.

— Кровь подсохла. Не недавно.

— А.

— Соседи, скорее всего. Разведка соседнего батальона.

— Похоже.

Мы лежали и смотрели. Я обернулся, посмотрел назад — наших постов отсюда не видно, темно. А румынские посты должны быть метрах в трёхстах впереди. Эти трое, видимо, шли в нашу сторону — и наши их сняли. Тихо.

— Снимем что есть, — сказал я.

Хасанов кивнул и пополз к первому. Я — ко второму, с планшетом. Петро — к третьему. У второго планшет был тонкий, кожаный, потёртый. Я аккуратно его расстегнул. Внутри — бумаги. На ощупь несколько листов, конверт, что-то твёрдое. Закрыл, забрал планшет под мышку.

У него же в кобуре — пистолет. Не «вальтер», не «парабеллум» — что-то небольшое, с длинным стволом. Не разобрал в темноте. Снял. Не для себя — в роту, в общую кучу. Часов на нём не было. Уже сняли, видимо.

Хасанов с Гонтаренко тоже работали. Через пять минут все трое лежали раздетыми до нижней рубашки — всё, что было в карманах, в подсумках, на ремнях, мы сняли. Документы — в одну стопку, оружие — в другую, мелкие вещи — в третью.

Сложили в наш мешок. Назад. Не разведрейд, а какое-то мародерство.

К нашим позициям мы вернулись к четырём утра. Часовой — молодой — чуть не дрогнул, но я успел крикнуть пароль. Перевалили через бруствер и направились в землянку. Мужики проснулись от нашей возни, я зажёг керосиновую лампу, разложил трофеи на ящике.

Хасанов с Гонтаренко сели рядом.

— Так, — сказал я. — Считаем.

Документы — семь штук. Три удостоверения, три планшетки с бумагами, одна тетрадь. Оружие — один маузер, один пистолет неустановленный (мой), один штык. Часы у одного из них всё-таки нашлись, в кармане шинели — старые, латунные, видимо поэтому зажравшиеся разведчики-соседи и не взяли.

Бумаги я разложил по очереди.

Первое удостоверение — румынское. Стандартное. Имя: что-то на «-эску». Звание: подпоручник. Часть: 13-я пехотная дивизия.

Второе удостоверение — не румынское. Я смотрел на него несколько секунд и не понимал. Текст не на латинице, не на кириллице полностью — буквы похожие на наши, но с украинскими вкраплениями. «i» с точкой, «є», ещё что-то.

Украинское.

— Петь! — сказал я громче, чем стоило.

Калюжный завозился, поднял голову.

— А?

— Глянь.

Он встал, накинул шинель, подошёл к ящику. Взял удостоверение, посмотрел.

— Та