Сухой Лиман - Павел Смолин
— Что это?
— Удостоверение какое-то. По-украински.
— Имя видишь?
— Матвиенко, — он наклонил к лампе. — Остап. Из сотни. «Сотні» — роты у них.
— У кого?
— У них. — Калюжный показал на удостоверение. — Тут, погляди. Эмблема не румынская.
Я посмотрел. На углу удостоверения — маленький значок: что-то вроде трезубца, ниже надпись «ОУН». Понимаю. Суки.
— Бандеровцы, — без нужды добавил Калюжный. — С румынами половина пришла. Я слыхал ещё в Севастополе, перед тем как нас сюда перевели. Буковинский курень их называют. С Черновиц, оттуда.
— Буковинский курень.
— Та. У них там своё кадровое подразделение. Идут с румынами как проводники, переводчики, связные. По-русски говорят, по-украински, по-немецки, по-румынски — все.
— В первый раз вижу.
Вижу — впервые, но знал.
— А мы тут до них не доходили. Они в тылах сидят, не на передовой. Этот — видать, на разведку выскочил. Смотри — тут, во вкладыше, имя командира есть — Гордиенко Микола Петрович. 1908 года рождения. Уроженец Черновиц. Командир сотни «Буковинського куреня».
Тридцать три года. Старше меня. Старше Сидорина, и сильно.
Хасанов молча положил на ящик еще одни листок. Точнее — листовку.
Я развернул. На украинском, печатная, с заголовком крупно. Под заголовком — текст на двух языках, столбцами: украинский и немецкий.
— Шо там? — спросил Калюжный. — Ну-ка, — взял листовку. — «До у українських братів…».
Текст был стандартный — свобода, борьба с большевизмом, евреями и москалями и стабильная кормежка как основа пропаганды. Подпись внизу — «Провід ОУН». Печать.
— Мало дають, — решил не переходить на другую сторону Калюжный.
— Предатель — всегда предатель, и отношение к нему как к скоту, — кивнул я. — Пока полезен — терпят, а когда перестает… — развел руками.
— Суки! — оценил Сашка. — Родину за паек немецкий продают!
— Давить гнид, — солидно добавил Владимир.
Дальше мы посмотрели тетрадку. Тетрадь была толстая, потрёпанная, в коричневом переплёте. Я открыл. Записи карандашом, неровно — очевидно, в полевых условиях. Тоже украинский, но рукописный. Имена. Список имён — человек на тридцать. Адреса. Какие-то пометки рядом. Я не разобрал детали.
— Так, раз список имен, значит надо отдать тетрадь особисту, — вздохнул я.
Не хочу с ним знакомиться.
— Ты командир, тебе и честь, — ухмыльнулся Калюжный.
— Отнесу, — решил я. — Но утром — один хрен командиры спят.
И правильно делают.
* * *
Плотно обдумав за ночь Петрово «ты командир, тебе и честь», с утра я направился не к особисту, а к ротному. Может сам отнесет, а я на позиции спокойно посижу?
Семь утра, Кравченко уже на рабочем месте. Часовой как всегда проверил мои документы и спросил:
— Зачем к ротному?
— Список с мертвого предателя сняли ночью, — ответил я. — Полагаю — с другими предателями.
— Понял, — пропустил меня часовой.
Старлей сидел за столом — как обычно, разгребал бумаги и пил чай.
— Товарищ лейтенант, разрешите доложить, — козырнул я в ответ на вопросительный взгляд.
— Докладывай, — разрешил он.
— Ночью до «нейтралки» сходили, по приказу товарища взводного. Искали секреты, нашли один — мертвый, соседи поработали. В ходе обыска было обнаружено, что один из мертвецов — украинец-предатель. В его планшете нашли тетрадку со списком имен. Полагаю — тоже предателей.
— Показывай, — махнул рукой ротный.
Я положил на стол планшет. Кравченко открыл. Перебрал бумаги. Дошёл до удостоверения мертвого ОУНовца. Замер.
— ОУН.
— Так точно.
— Где они тут?
— Калюжный сказал — «Буковинский курень». С Черновиц. Сидят в тылах у румын, переводчики и связные.
— Угу.
Он залез в удостоверение, нашел рукописный вкладыш, полистал свою тетрадь, чему-то кивнул, закрыл и посмотрел на меня:
— Сидорин. Никому больше не говори. Понял?
— Понял.
— Я сегодня же отправлю в дивизию. К Рудько.
— Это наш особист?
— Да. Капитан ГБ. Сведения потенциально полезные. О наличии предателей на нашем участке мы подозревали, но подтверждений не было.
Кравченко взял со стола портсигар, взял папиросу, закурил.
— В августе мы взяли пленных. Один из них как-то слишком хорошо говорил по-русски. Я тогда подумал — может, и не румын вовсе, а кто-то из них. Передал Рудько. Что Рудько с ним сделал — не знаю, дальше не интересовался. Все?
— Все, товарищ лейтенант.
— Свободен. Если Рудько захочет с тобой сам поговорить, найдет. Не теряйся, а то знаем мы тебя.
— Так точно!
* * *
Капитан Рудько появился у нашей землянки на следующий день, к вечеру. Я в это время сидел снаружи, чистил трофейный пистолет. Тот самый, что снял с убитого ОУНовца — оказался маленьким «парабеллумом», 7.65, аккуратный. Я его разобрал, протирал маслом. Хрен Бережному сдам, пусть у меня будет.
Шаги по ходу сообщения — не тяжёлые, ровные. Я поднял голову. Подошёл человек в форме без знаков различия — синие петлицы голубоватого оттенка, выглажены. Сапоги чищены до блеска. Лицо — худое, гладко выбритое, серые глаза без выражения. Лет тридцать пять.
— Сидорин?
— Так точно.
— Капитан Рудько. Пять минут.
— Так точно, товарищ капитан.
Я отложил пистолет, встал. Рудько кивнул в сторону:
— Отойдём.
Мы отошли за нашу землянку. Никого. Рудько сел на бревно, не глядя на меня. Я остался стоять, потому что приказа садиться не было.
— Сидорин. Документы вчера принёс ты?
— Так точно.
— Расскажи коротко: где, когда, как нашёл?
Я рассказал. Не отступая от того, что было: ночная разведка, наткнулись на убитых, сняли всё, что было, принесли. Рудько слушал, не перебивая. Когда я кончил, он молчал ещё секунд десять.
— Сидорин. Этот — Гордиенко Микола — тебе раньше где-то встречался?
— Никак нет.
— В разговорах с кем-либо упоминался?
— Никак нет.
— А название «Буковинский курень»?
— От Калюжного впервые услышал.
— Кто такой Калюжный?
— Так точно. Мичман флотский, в моём отделении.
— Что он рассказывал?
Я повторил, что Калюжный сказал: ОУН, Буковинский курень, переводчики и связные, идут с румынами.
— И всё?
— Всё.
Рудько помолчал. Потом достал из кармана небольшую тетрадку и начал записывать:.
— Сидорин. Что я сейчас скажу — запомни. И передай Калюжному, если найдёшь нужным. Имя Гордиенко — забудь. То есть — помни внутри, но в разговорах не упоминай. Если услышишь, что кто-то называет
