Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

Смирнов.

При этом имени губы царя тронула сложная, с горчинкой, усмешка.

Инженер. Вопрос, из какой бездны вынырнул этот человек-загадка, давно перестал сверлить мозг — ответ потерял значение на фоне результата. Важнее другое: Смирнов принес новые игрушки. Он переделал саму суть управления. В хаос ручного управления он внедрил логику. Доказал, что государством можно управлять как идеально отлаженным заводом, где порядок бьет класс, интеллект важнее древности рода.

И самое поразительное — цена.

Смирнов заплатил собой. Не жизнью — солдаты гибнут тысячами, к этому Петр привык. Он пожертвовал именем. Своим «Я». Стер себя из истории.

Петр глянул на свою руку, сжавшую подлокотник. Перед глазами встала сцена в кабинете: Смирнов срывает парик перед турецким послом. «Я здесь». В этом жесте было столько спокойной, давящей силы, что даже у царя, видавшего виды, мороз пробежал по коже.

«Он теперь никто, — мысль была острой, как скальпель. — Граф Небылицын. Пустое место. Тень. Он снова, ради государства, добровольно ушел за кулисы, став фундаментом, который никто не видит, но на котором держится здание. Отказался от славы, от триумфальных арок, от строк в летописях — ради Дела. Чтобы строить свои машины, перекраивающие мир».

Это вызывало уважение, граничащее со священным трепетом. Петр знал цену тщеславию. Его верный Алексашка за лишнюю орденскую ленту душу дьяволу заложит. А Смирнов… Смирнов парил над этим, как те атланты, что держат портик: их лиц не видно под нагрузкой, мышцы каменные, но убери их — и все развалится.

Такой человек, которому ничего не нужно для себя, — опаснейшее оружие в государстве. К счастью, ствол этого оружия пока смотрел в сторону врагов.

— О чем задумался, Мин херц? — тихий голос Екатерины прервал поток мыслей.

Петр повернул голову. Жена смотрела на него со спокойной, всепонимающей улыбкой, которая действовала на него исцеляюще. Она была его якорем в бушующем море, эдакой гаванью, где Император мог снять корону вместе с париком и стать просто уставшим мужчиной.

— О нас, Катя, — произнес он, зачерпывая ладонью горсть ягод. Кислый сок брызнул на языке, освежая пересохшее горло. — О том, что мы, кажется, взяли верх. Мы победили Время.

Откинувшись на спинку, он устремил взгляд в небо столицы.

— У меня есть сын, который не пропьет наследство и не пустит державу по ветру. У меня есть друг, чей ум острее дамасской стали. У меня есть армия, прошедшая сквозь ад и ставшая дьяволом для врагов. И у меня есть ты.

Он на мгновение прикрыл глаза.

— Знаешь, я ведь всегда полагал, что Россия — это я. Что без меня она — ничто, куча гнилых дров. А теперь гляжу… Дышит. Сама дышит. Жилы появились — дороги. Мышцы наросли — заводы. Ум прорезался — эти вот инженеры, «птенцы гнезда Смирнова», что с логарифмическими линейками бегают. Я могу умереть, Катя. Хоть завтра. А Россия останется. И будет такой, какой я ее видел в горячечном бреду. Грозной. Сильной. Железной.

Эта мысль приносила странный покой. Он перестал быть одиноким бурлаком, до кровавых мозолей тянущим неподъемное судно против течения. Теперь ее тащила мощная паровая машина, разбрасывая искры и перемалывая воду колесами. А он — капитан. И капитан имеет право иногда просто посидеть на террасе, съесть крыжовник и посмотреть, как работает созданная им Система.

— Хорошо-о, — протянул он, щурясь на солнце и стирая ладонью испарину со лба. — Тихо. Даже не верится. Обычно в эту пору то швед лезет, то крымчак пакостит. А нынче — благодать.

— Верится, Петруша, — улыбнулась Екатерина, отправляя в рот мужу крупную, прозрачную ягоду. — Ты выковал эту тишину.

Внизу, в саду, идиллию вспорол резкий, чужеродный звук. Хруст гравия под тяжелыми коваными сапогами приближался стремительно, сбивая ритм ленивого полдня. Кто-то бежал, не жалея ног.

— Государь! — сорванный окрик.

На террасу, судорожно хватая ртом воздух, взлетел офицер. Некогда зеленый драгунский мундир, стал серым от въевшейся дорожной пыли, по пунцовому лицу, прокладывая грязные борозды, струился пот. Воин попытался вытянуться во фрунт, лязгнув шпорами, но ноги его подгибались, дрожа от многоверстной скачки.

— Пакет… из Бахчисарая, — выдавил он, срывая с плеча пропыленную сумку. — Срочно. От фельдмаршала Шереметева.

Петр помрачнел. Умиротворение слетело мгновенно, обнажив привычную жесткость. Крым. Южное подбрюшье. Незаживающая язва.

— Давай.

Выхватив запечатанный сургучом пакет, император развернул плотную бумагу и впился глазами в строки.

Екатерина не сводила глаз с мужа. Тяжелая складка меж его бровей, предвещавшая грозу, вдруг разгладилась. Губы, сжатые в тонкую нить, дрогнули, а в глазах, только что темных от тревоги, вспыхнуло сперва недоверие, а затем — злое, хищное торжество.

— Ха! — ладонь царя с пушечным грохотом обрушилась на столешницу, заставив серебряный кувшин испуганно звякнуть и подпрыгнуть. — Гляди, Катя! Ай да османы! Ай да султан!

— Что там, Петруша? Новая баталия?

— Баталия? — Петр захохотал, запрокидывая голову. — Какая к черту баталия! Конфузия! Читай!

Он сунул ей письмо, исписанное бисерным штабным почерком.

«…доношу Вашему Величеству, что осада Бахчисарая, коя длилась три дня, снята. Неприятель, числом до сорока тысяч сабель под бунчуком сераскира Мехмед-паши, ретировался без генерального сражения. Вчера на рассвете турки начали сворачивать лагерь с великой поспешностью. Бросали артиллерию, пороховые запасы, даже котлы с варевом. Бежали в панике, давя друг друга, словно гонимые самим дьяволом…»

— Бежали? — переспросила она, чувствуя, как холодок недоумения касается спины. — Сорок тысяч? От нашего малого гарнизона?

— Читай дальше! — подмигнул Петр, наливая себе квасу дрожащей от возбуждения рукой. — Там самый смак.

«…причиной же сей неслыханной виктории стало появление в небесах над городом одной из наших „Катрин“, шедшей транзитом из Азова. Узрев турецкий стан, капитан воздушного судна дерзнул атаковать. Имея на борту всего четыре бочонка „греческого огня“, он обрушил их с высоты. Один снаряд угодил точно в шатер командующего, второй — в пороховой погреб. Грохот стоял страшный, огненный столб взметнулся до облаков. Но главная причина бегства иная. Пленные „языки“ сказывают: в войске началась паника. Янычары вопили, что вернулся Шайтан. Что урус-паша Смирнов, коего они считали мертвым, низвергся с небес, дабы покарать клятвопреступников огненным дождем».

Петр выхватил письмо обратно, словно это был трофей.

— Понимаешь, Катя? — его глаза горели лихорадочным блеском. — Помнишь того посла? Которому наш Петруха парик чуть в морду не швырнул?