Глава рода - Денис Старый

Я стоял и смотрел на эту женщину и недоумевал, какие выверты судьбы может преподнести нам Господь Бог или нынешние почитаемые славянами божества.

«Как же похожа!» — думал я, не имея возможности отвести взгляд.

А я ведь почти забыл о том, как выглядела эта самая моя первая любовь, которая была подростковой, но сыграла большую роль в моей жизни. Казалось, что любить в семнадцать лет нельзя. Что это какие-то сырые, пусть и бурные эмоции, которые не могут оформиться в конкретное и сильное чувство.

Ведь, как многие говорили из всех, кто был мне знакомым в будущем, любовь — это нечто иное, как чувство зрелое. И что какие-то там Ромео и Джульета — сказка про то, как мальчик и девочка что-то там себе намнили. То, что испытывает подросток, — это, скорее, страсть и бурлящий поток гормонов, без способности осознать происходящее. Наверняка все эти люди, когда были молодыми, считали иначе.

А вот для меня в семнадцать лет, в конце одиннадцатого класса, как показала вся прошлая жизнь, и случилась та единственная любовь, что не позволила мне в будущем создать семью. Вспоминаю…. Вот Вероника выглядела практически ровным счётом так, как эта женщина, которая сейчас смущается и прячет свои глаза в деревянный пол моего терема.

Не она ли оказалась тем якорем, ну или маяком, из-за которого именно в этом времени я обрел вторую жизнь? Слишком уж яркое совпадение.

Установилась тишина. И это несмотря на то, что в комнате находилось сразу восемь человек. Причём один из этих восьми был родственником красавицы, наглядеться на которую никак не могу.

Я стоял посреди самой большой комнаты своего, только-только отстроенного терема. Не мог оторвать глаз от смущающейся девушки. А рядом стоял тот, кто ее привез ко мне для сватовства и ухмылялся. Наверное, прямо сейчас в своем воспаленном воображении подымает стоимость выкупа-калыма вдвое.

— Вижу, что по нраву тебе пришлась родственница моя, — сказал глава одного из родов антов, по имени Куев.

А мне даже не хочется смеяться, вспоминая имя этого родича. Это же надо, как поиздевались родители, называя своего сына Куевом.

Впрочем, имя той девушки, которая стояла напротив, тоже не вызывало у меня восторга. Лыбедь. Словно как «выблядь». И когда я узнал имя своей невесты, то по этому поводу несколько понервничал. Не является ли подобное звучание имени моей вероятной супруги предзнаменованием её характера?

А вот теперь смотрю на лебёдушку и понимаю, что мне глубочайше наплевать, какой характер у неё, так как есть что-то сверхъестественное, что заставляет меня даже не думать о характере, о личности девушки, привезённой мне для сватовства. Я её принимаю целиком и вопреки здравому смыслу.

Хотя здравого смысла в данном случае было немало. Как оказывается, раньше я неправильно понял степень родства между представителями антов. Так вот, ведь я заключаю через брак союз сразу с двумя родами антов. Причём это самые сильные рода, у которых в подчинении есть менее значимые и многочисленные.

И союз со мной позволит им объединить и другие рода. Сейчас Хорив и вот этот Куй… Куев, становятся при моей поддержке первой силой. Среди антов и возможно, что второй силой среди славян, причем и склавинов и антов и венедов. Первый — я. И так должно оставаться.

— Так за стол пригласишь нас? — улыбался Куев. — Запахи дурманят уже.

Я бы на его месте никогда бы в жизни не улыбался, пока имя не сменил бы. Ну пусть позубоскалит. Я свое на переговорах отыграю.

— Да, всё готово. Пройдемте к столам, — сказал я под тихие смешки всех присутствующих.

Да я и сам понимал, что выглядел глуповато. И что всем своим видом показал, что девица мне, действительно, пришлась по нраву. Но я же не буду рассказывать, что Лыбедь — прям вылитая Вероника.

Та самая, которая отвергла меня, выбрав сынка богача. Ну а я выбрал тогда военную службу, возможно, стараясь убежать от эмоций и чувств, которые были надломлены.

А вот теперь бегать никуда не нужно. Нынче же весьма вероятно, что я правильно сделал, когда всё устроил и убедил Бледу, что нам с ней не особо по пути, и что ей нужен Хорив. Лыбедь же к своему будущему мужу была в достаточно положительном расположении духа, предвкушая, как будет хорошей женой. Причём, что было немаловажно при принятии решения Бледой, — единственной женой, так как у антов запрещено многоженство.

— Проходите, гости дорогие, — сказал я, указывая рукой на широкую дверь, ведущую в приёмный зал.

И нет, я не настроил себе огромных хоромов. И то, что я называю приёмным залом, было самой большой комнатой из пяти имеющихся в моём тереме. И весь приёмный зал был всего-то метров на двадцать квадратных, ну или около того.

Однако, построенный буквально неделю назад мой княжеский терем отличался от всех других строений, которые были у славян, как может отличаться Эрмитаж от хрущёвки.

Я прекрасно понимаю, что в некотором роде подобное строительство было блажью. В то время, когда славянские поселения нуждались в строительстве крепостей и надёжных оборонительных линий, я вдруг использую далеко не безграничные человеческие ресурсы и строю себе по своему чертежу и желанию большой двухэтажный дом.

Вот только нужно отличаться от всех других, чтобы я показывал в том числе и собственным домом, что имею право и силу руководить, ну или править, этими людьми. Так что дом — это не единственный атрибут, который необходимо мне вводить.

Я даже задумался над тем, чтобы создать себе корону. Но посчитал, что это будет не совсем правильным. Да и корона в данный момент не отвечает символизму тех задач, которые стоят перед тем обществом, возглавляемое мной. Если делать корону, то из золота с драгоценными камнями. И зачем такое расточительство, когда я собираюсь отправляться в Восточную Римскую империю для торга и каждая серебрушка на счету.

А вот меч — такой, в особенности, который мог бы стать символом моей власти, — это куда как лучше. Ну или булава, как это было у казаков. Оружие, как символ власти лучше всего будет.

— Богатый у тебя дом, — сказал Куев.

«Да, некуёвый», — подумал я.

Но вслух, конечно же, сказал другое.

— Если пожелаешь ты или брат твой Хорив, то я ещё до весны смогу прислать своих зодчих, которые построят такой же или немного хуже, — сказал я, присаживаясь во главе стола.

Здесь была небольшая ступенька,