Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

— Тут не клевещи, — осадил его Трубецкой. — Сам ведаешь, Иван, не друг я князю Скопину, да говорят он в Литве унию порушил, как князем стал, восстановил вольности православные. Князь Скопин мне не друг, — повторил он, — но и напраслину на него возводить не надо.

— Полно о нём, — отмахнулся опомнившийся и остывший уже Заруцкий, — нам своим умом решить надо, что делать.

— Так отчего бы не податься в ополчение в Нижний? — удивился Ляпунов. — Там деньги, там силу собирают, а с силой великой побить свеев можно будет.

— Не пойду я служить князь Скопину, — отрезал Заруцкий, — и тебе, Захар, не советую. Думаешь, не припомнит о тебе, кто дверь в покои царёвы ногой отворил, да выволок дядьку его с князем Дмитрием за волосья да под ноги архимандриту Варлааму бросил и ножницы ему для пострига подал заместо Шуйских. Или думаешь зачтутся твои прежние заслуги и не станет мстить князь за родичей?

Ляпунов промолчал, нечего ему было отвечать. Даже когда творил беззаконие где-то в душе боялся гнева молодого князя Скопина. Не считал себя Захарий Ляпунов такой уж пропащей душой, как Василий Бутурлин, который самому патриарху грозил с весёлой улыбкой, и мести княжеской опасался.

— И куда же ты хочешь податься из Коломны, Иван? — спросил у атамана Трубецкой.

Тот не мог позвать их к себе просто так, не имея чёткого плана действий. Трубецкой слишком хорошо знал донского атамана, чтобы ожидать от него подобной глупости.

— Не только в Нижнем Новгороде деньги есть, — ответил Заруцкий, — и не только там сила собирается против свеев и московских бояр, что спелись с ними да в самый Кремль их допустили.

И Ляпунов, и Трубецкой уже понимали куда клонит атаман, однако молчали, давая тому высказаться до конца. Чтобы никаких недосказанностей не осталось.

— Во псковской земле, — произнёс Заруцкий, — снова царь Димитрий Иоаннович объявился, я к нему людей верных послал, он донесли, что он вроде тот. Хотя их к нему тамошние казаки близко не допустили, но при народе мои люди его признали.

— А без народа? — усмехнулся Ляпунов.

Оба понимали, что когда тебя окружает толпа пускай вроде и товарищей, да только очень уж решительно настроенных, ты скажешь то, что им надо, пускай это и против истины будет. И побожишься на любой иконе в том, потому как жизнь дорога. А после этот грех и отмолить можно.

— А без народа не важно, — отмахнулся Заруцкий. — Коли мы к нему прибудем, да крест поцелуем, да Маришка его признает, да сынок Ивашка тож, тогда и народ его царём признает и войско наше.

Трубецкой глядел на него и вспоминал каким атаман был в Калуге, при дворе воровского царька. Там он едва не заискивал перед Мариной, за которой стояли литвины во главе с Сапегой да поляки Зборовского. Даже когда Зборовский покинул воровскую столицу и сила вроде была за Заруцким, атаман всё равно преклонялся перед Мариной, возомнившей себя русской царицей. Теперь же, видимо, Заруцкий в ней разочаровался, поминал не иначе как Маришку и тон его при этом был самый что ни на есть пренебрежительный.

— Раз московские бояре сговорились со свеями и сажают на престол их королевича, — добавил для убедительности Заруцкий, — тогда нам надо с истинным царём быть. А кому быть таким царём, нам и решать.

— Прелестные слова, Иван, — снова растянул губы в совершенно неискренней улыбке Ляпунов, — да только прелестью ни меня ни старшого брата моего не заманить более. Боярский царь милостью прельщал, да где тот царь и где милость его? Бояре прельщали, да как не нужны мы стали, так и позабыли нас.

— А я и не прельщать вас пытаюсь, — насел на него Заруцкий, — я дело говорю. Наш царь будет, не боярский, казацкий.

— Так мы-то не казаки, атаман, — веско заметил Трубецкой, — нам казацкий царь без надобности. Ни дворяне да дети боярские ни стрельцы его не примут.

— Пусть не казацкий, — осадил сам себя Заруцкий, понимая, что перегнул палку, — да всё едино наш. Мы им вертеть будем без ляхов да литвы, сами.

— Оно может дело и доброе, — задумчиво произнёс Ляпунов, — да сам я принять предложения твоего не могу. Прокопий собирает уже Рязань, а куда поведёт, не знаю. Но вернусь к нему как можно скорей да передам твои слова. Завтра же поутру вели сани закладывать, поеду до завтрака с первым светом, чтоб поскорее в Рязани быть. Дня за два доберусь, думаю, коли коней резвых дашь.

— А ты что скажешь, княже? — обратился к Трубецкому атаман. — Всё молчишь, слова лишнего не проронишь. Каково оно будет, слово твоё?

— Ежели ты, Захар, — повернулся лицом к Ляпунову, а не к Заруцкому князь, — и брат твой не поведёте рязанских людей к нам, то сильно прогадаете. Не быть вам первыми в войске князя Скопина, всё вам там припомнят. А тебе, Иван, так скажу, — теперь он глядел прямо в глаза Заруцкому, — буду крест целовать царю Димитрию в псковской земле и всех стрельцов московских, каких сумею, приведу. Не станет стрелецкий приказ служить ни королевичу свейскому ни князю Скопину.

Эти слова заставили Ляпунова крепко задуматься. И вовсе не о том, что ему всё припомнят в ополчении, там многие, начиная с самого Скопина-Шуйского слишком замазаны, чтоб счёт сводить, этого-то младший брат рязанского воеводы как раз не боялся. А вот насчёт отъезда стрельцов, которые вместе с казаками Заруцкого в псковской земле составят серьёзную силу, что выступит против свеев под знаменем очередного царя Дмитрия, совсем другое дело. Тут есть о чём подумать и ему самому и старшему брату его. В нижегородском ополчении рязанские дети боярские уж точно не решающую роль играть не будут, а вот во псковской земле именно вокруг Ляпуновых может объединиться тамошнее дворянство, что сделает их обоих весьма значительными фигурами. Да, подумать есть о чём, и надо спешить обратно в Рязань, покуда старший брат не принял решения без него, и не увёл людей оттуда.

* * *

Если прежде генерал де ла Гарди не любил Москву, то теперь он её ненавидел. Прежде с этим городом, воплощавшим в себе всё русское, такое чуждое истинному сыну