Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

Он снова замолчал, но теперь уже надолго, заставив всех думать над словами заточённого в узилище патриарха.

— Сколько ещё вы будете медлить, православные? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь, а потому каждый принял его слова на свой счёт. — Сколько ещё будете позволять врагу, аки волку, аки льву рыкающему, рвать нашу Отчизну на части? Сколько ещё дадите прорастать семени крапивному, рождающему новых воров? Когда встанете с печи, аки богатырь?

Имени богатыря Авраамий упоминать не стал, жива ещё память была о почти полном тёзке, носившем имя Илейка, выдававшем себя ради разнообразия не за царевича Дмитрия, как прочие, но за Петра Фёдоровича — сына царя Фёдора Иоанновича, у которого никаких сыновей не было и в помине.

— Готов народ подняться да ополчиться против врага, — выступил вперёд, встав рядом с Авраамием князь Долгоруков, — да только нет у нас вождя, за кем бы все пошли, как один.

— Есть у вас вождь, Григорий, — ответил монах, — только признать вы его не желаете. Пускай сам он скажет, — обернулся он ко мне, — что молвил патриарх наш, когда ты, Михаил, чудесным образом на смертном одре в себя пришёл?

Я отлично помнил и старое, костистое лицо соборовавшего меня патриарха и его слова, однако сам произнести их не мог. Язык не поворачивался.

— Язык проглотил, княже? — усмехнулся Авраамий. — Али забыл, то простительно тебе, ибо едва ты Господу душу не отдал тогда. А сказал наш патриарх вот что. — Он снова как будто преобразился, прямо как в тот момент, когда по памяти читал воззвание Гермогена. — Слава Те, Господи, Святый Боже, Святый Крепкий, — Авраамий снова сделал эффектную паузу и закончил: — Спасена Отчизна.

И снова в Совете воцарилась тишина так, что слышно было как кто дышит и переминается с ноги на ногу.

[1] Служилые делились на две категории: тех, кто служил по отечеству, и тех, кто служил по прибору. По отечеству служили бояре и «дети боярские»(дворяне). Они составляли костяк вооруженных сил государства. Получали за свою службу земельные наделы и денежное жалование. По прибору служили: посадские, свободные люди и «гулящие» люди (в Русском государстве в XVI-XVIII веках так называлась категория нетяглого населения). В число служилых людей по прибору входили: стрельцы, пушкари, затинщики, воротники, казаки городовые и станичные (кормовые и поместные). Правительство платило этой категории жалование деньгами или землёй, иногда натурой. Разрешало им заниматься мелкой торговлей и ремёслами

[2] Год в Русском царстве до Петра I начинался с 01 сентября, поэтому события романа «На Литовской земле» в основном происходят в прошлом 7119 году

Глава девятая

Дела московские

Они собрались тайно, потому что узнай об этом даже самые надёжные люди, кому вроде и можно доверять, то кое-кому не сносить головы. Быть может, казацкий атаман Иван Заруцкий ещё и сумел бы прикрыться товарищами, вырваться и уйти, но у его собеседников на это не было ни малейших шансов. Слишком уж крепко проросли они на Москве, обзавелись дворами и бросить всё им было бы куда сложней. Да и родных под удар подставлять не собирались ни князь Трубецкой, командовавший стрелецким приказом, ни Захарий Ляпунов, прибывший в Коломну говорить от имени своего старшего брата, рязанского воеводы Прокопия.

Принимал обоих атаман Заруцкий, потчевать не стал, на столе стояли лишь обёрнутые для тепла полотенцами кувшины с горячем сбитнем. Оба гостя причастились его, морозы после Рождества ударили нешуточные, и горячий напиток был как нельзя кстати. Оба уселись на лавки в тесной светёлке, где принимал их Заруцкий. Тесна она была не из-за жадности атамана, небольшое помещение легче протопить и поддерживать внутри такое тепло, чтобы гостям не пришлось бы надевать промёрзшие по дороге из Москвы в Коломну шубы.

— Начнём помоляся, — выдал Заруцкий. — Мыслю я, господа мои, нет казакам резона и дальше в Коломне торчать. Зря я дал себя уговорить Маришке, да покинул Воронеж, когда боярского царя в монахи постригли. Недостаточно тут сторонников истинного царя оказалось.

Тут он глянул на Трубецкого, который со своими стрельцами перешёл на сторону Василия Шуйского в решающий момент битвы в Коломенском. Но тот сделал вид будто не слышал его упрёка.

— И что же теперь? — спросил у него Ляпунов. — Вернёшься в Воронеж? Казачки твои на Дон обратно рвутся, верно ведь? В тягость им торчать без дела.

— В тягость, — кивнул Заруцкий, — да и бежит уже кое-кто, скрывать не стану. Но без дела нам сидеть не придётся. Раз бояре московские сговор со свеями учинили, да в Москву, в самый Кремль допустили, так надобно свеев тех бить — и бить беспощадно!

— Граня уже пошёл их бить, — усмехнулся Трубецкой, — и где тот Граня? Где войско его? Развеялось дымом по ветру, как только наскочил он на Делагарди.

— Свеев бить народ в Нижнем Новгороде собирается, — показал свою осведомлённость Ляпунов. — Говорят, главным над собой поставили Михайлу Скопина-Шуйского, и он уже принялся свои порядки заводить, как в Смоленском походе.

— Брехня то всё, — отмахнулся Заруцкий. — Всем ведомо, что князь Михайло от Руси отложился и правит в Вильне всей Литвою. Что ему до Москвы теперь, когда своё княжество есть.

— Не брехня, — покачал головой Ляпунов. — Хочешь верь мне, Иван, хочешь — не верь, а видел я князя Михайлу Скопина, как тебя, когда к брату в Рязань приезжал из войска после погрома под Торжком. И ехать князь собирался как раз в Нижний Новгород, поднимать народ на битву с врагом.

— Смотрю, Захар, — мрачно заметил Заруцкий, — тебе прям желательно с ним соединиться. Об этом брат твой старшой мыслит? Думаешь, князь Скопин после и царём станет? Так он тогда в России литовские порядки, поди, заводить начнёт.

— А что в том дурного, Иван? — рассмеялся Ляпунов. — Будут у нас бояре-сенаторы, а сами мы дворяне-шляхта, и заместо думы — сейм. Вольности-то в Литве, говорят, поболе чем у нас будет, чем дурно?

— И унию заодно заведёт, — злобно, почти выплёвывая слова, выкрикнул Заруцкий, — веру нашу латинянам