Оревуар, Париж! - Алексей Хренов

— Кокс! А в горизонте они нас и не особо то догоняют! — восторг стрелка передался экипажу.

Лёха едва заметно сдвинул педалью руль направления. Самолёт чуть скользнул в сторону, не ломая курса. Никакой паники. Никаких резких движений.

Ещё веер трасс — теперь ближе. Одна искра мелькнула у левого крыла.

— Чуть вправо! Он берёт упреждение! — заорал Анри.

Лёха филигранно парировал педалью и лёгким движением штурвала. Не вираж — поправка. Немцу снова пришлось пересчитать.

Анри дал ответную очередь — длинную и злую. Его трассы ушли назад и вверх, к серому силуэту.

Пулемёт бодро затарахтел… и вдруг захлебнулся, словно подавился собственным героизмом.

— Мёрде. — раздалось в самолете.

Некоторое время в шлемофонах не было слышно ничего, кроме «мерде», набора слов из словаря портовых грузчиков — и такого многоэтажного описания половых органов животных, совокупляющихся в самых нетрадиционных варициях, что даже радиосвязь, казалось, слегка смущённо потрескивала.

— Анри? — поинтересовался Лёха, продолжая вести машину.

— Сейчас, сейчас… — стрелок возился в своей «будке».

— Всё! Готово! — с облегчением выдохнул Анри. — Передайте господам, что технический перерыв окончен!

И дал длинную и очень злую очередь.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Галланд наконец поймал зелёный силуэт в прицел, дал первую очередь.

Трассы прошли перед самым носом двухмоторного самолёта, аккуратно, почти вежливо, как предупреждение.

Бомбардировщик чуть качнулся в сторону — едва заметно, без паники, без резкого манёвра — и прицел снова оказался пустым. Будто кто-то внизу специально на полсекунды убирал цель из перекрестия.

Вторая очередь получилась плотнее, длиннее и злее.

И снова мимо.

Он почувствовал, как в груди поднимается неприятное раздражение. Всё должно было быть иначе.

Короткий красивый эпизод: заход, короткая очередь, чёрный дым, красивый огненный факел — и плюс один к счёту. А вечером за ужином можно было бы скромно сказать: «Да, сегодня ещё один».

Вместо этого француз вёл себя недопустимо живо. Он нёсся у самой земли, быстро, уверенно и явно не собирался выполнять роль статиста в чужом торжественном сценарии.

Галланд дал ещё одну очередь — уже почти из упрямства. Трассы снова прошили воздух, снова легли чуть не туда. Бомбардировщик едва заметно скользнул, как рыба под самой поверхностью воды, и опять вышел из перекрестия.

И тут взгляд машинально скользнул на указатель топлива.

Стрелка уже стояла не в том месте, где можно продолжать охоту ради красоты момента.

В наушниках щёлкнул эфир, и сквозь помехи прозвучал спокойный голос ведущего, оставшегося со «штуками»:

— Первый, наблюдаю самолёты противника с севера. Высота три километра. Иду на перехват.

Галланд коротко вдохнул. Мир напомнил, что сегодня не только его праздник.

— Принял. Группа, один заход — и возвращаемся.

Он мягко потянул ручку, перевёл свой «сто девятый» в набор и аккуратный разворот. Земля отъехала вниз, бомбардировщик остался там, где и был — у самой кромки полей, живой, быстрый и раздражающе целый.

Восьмой, праздничной победы в этот день не случилось.

22 мая 1940 года. Небо над городом Аррас, департамент Па-де-Кале, Франция.

Первый «мессер» не стал больше сближаться. На двухстах метрах высоты он дал последнюю очередь и ушёл вверх, в разворот, не желая рисковать близким знакомством с пашней.

— Отвалил! — в восторге проорал Анри, так что у Лёхи наушники чуть не отлетели от головы. — Следующий заходит.

— Спокойно, — ответил Лёха, не отрывая взгляда от горизонта.

Где-то по крылу «Бостона» сухо простучала россыпь попаданий. Вроде как и не смертельно — пока, во всяком случае, — но исключительно неприятно.

Трассы снова вспыхнули впереди — яркие, нервные, злые.

Второй истребитель оказался настырнее — попытался сократить дистанцию и вышел почти на триста пятьдесят, дал плотную длинную очередь и проскочил чуть вправо, вынужденный резко тянуть ручку, чтобы не вмазаться в землю. Анри проводил его злой россыпью трасс, и тот последовал за ведущим, разворачиваясь обратно.

Третий и четвёртый действовали проще и быстрее. Они дали по длинной, но размазанной очереди с большой дистанции в сторону бомбардировщика — больше в надежде на удачу, чем ради результата, — и боевым разворотом ушли обратно в сторону Арраса, к своим пикировщикам и более благодарной работе.

— Кокс! Эмиль! Они отвалили! Они сдриснули! Колбасники проклятые! — восторг стрелка можно было разливать по банкам и продавать как средство от уныния.

Лёха не ответил сразу. Он аккуратно потянул штурвал на себя, давая машине хоть чуть-чуть набрать высоту и уйти от такой близкой земли. Затем осторожно убрал обороты прекрасно потрудившимся сегодня моторам и вывел «Бостон» в спокойный крейсерский полёт, начав плавно набирать высоту. Рёв перешёл в уверенное гудение, напряжение в кабине спало.

Потом наш герой внимательно посмотрел на индикатор остатка топлива.

И надо сказать, увиденное ему не особо понравилось.

— Эмиль… — спокойно произнёс он. — А сколько мы уже в воздухе? А то остаток меньше трети бака.

В самолёте возникла долгая и вполне себе любопытная пауза. Наконец в наушниках зашипело, и прорезался голос штурмана.

— До Сен-Мартена, нашего аэродрома базирования — двести десять, — сообщил Эмиль, видимо сверяясь с картой.

— До Ля-Бурже — сто пятьдесят. А ближе то и нет ничего приличного, если только где-то в полях садиться.

В кабине повисла секунда тишины. Потом Лёха фыркнул:

— Пятьдесят километров — это как раз между «красиво долетим» и «уныло дойдём пешком».

Эмиль усмехнулся, откинулся на спинку и с неожиданным довольством сказал:

— Значит, не будем испытывать судьбу.

И тут штурмана вдруг прорвало, выплеснув всё, что накопилось за такой дивный полёт:

— Ну ты и придурок, Кокс! Ну ты и псих! Чтобы я когда-нибудь ещё сел даже на детскую карусель? Никогда в жизни. У меня лицо, наверное, белее мела.

Повисла пауза, пока каждый из троих лётчиков переваривал сказанное.

— Идём на Ля-Бурже, — уже спокойнее продолжил Эмиль. — Влево двадцать. Курс сто девяносто.

— Как скажешь, наш бледнолицый вождь, — радостно отозвался Лёха, уже закладывая плавный разворот. — Ведущий нас по светлой дороге праведной жизни.

— Именно как скажу, Чингачгук Стальные Яйца, — хмыкнул Эмиль. — Сегодня я отвечаю за то, чтобы мы ужинали, а не объяснялись с ангелами. Хотя тебе это не грозит. Тебе точно персональный котел у чертей приготовлен. На костре уже стоит, греется!

Сзади радостно хохотнул Анри:

— Записываю в бортжурнал: экипаж здоров, шутит,