Оревуар, Париж! - Алексей Хренов

«Бостон» послушно лёг на новый курс.

Моторы гудели уже не в истерике, а в рабочем, довольном режиме. Под крыльями тянулась Франция, где-то позади дымились чужие проблемы, а впереди маячил аэродром с топливом, кофе и шансом пережить этот день.

— Ну что, господа, — довольно сказал Лёха. — Кажется, можно констатировать, сегодня мы официально живы.

— С большим запасом, — подтвердил Эмиль. — Нам не поверят. И с хорошей историей на вечер.

Анри добавил:

— И с поводом выпить. Желательно за счёт эскадрильи.

— Анри! Ты никчёмный представитель благородного рода! Ты должен поить весь экипаж только в силу своей аристократической фамилии!

Лёха только посмеялся. Видимо разговор уже соскользнул на неоднократно заезженную колею.

Глава 15

Война за женщину

24 мая 1940 года, Аэродром Ля-Бурже, северо-восточный пригород Парижа.

Аэродром Ля-Бурже встретил их не фанфарами, а запахом масла, бензина и всеобщего нервного срыва. На удивление, стояло достаточно много самолётов, дежурное звено периодически срывалось в воздух, зенитчики нервно крутили своими тонкими стволами, техники бегали с инструментами, кто-то кричал, кто-то спорил, будто пытаясь понять, как всё это вообще случилось.

Их залётный «Бостон» загнали на дальнюю стоянку около ангаров технической службы. Через час беготни, споров и заполнения груды бумажек у самолёта их отловил механик — пожилой, с выцветшими глазами и такими руками, что ими можно было откручивать гайки без пассатижей.

Он поманил Эмиля пальцем.

— Идите-ка сюда, господа герои.

Лёха, разумеется, пошёл вместе с ним. Герои без свидетелей — это недостаточно правильные герои.

Механик постучал отвёрткой по обшивке крыла.

— Вот смотрите. Вроде всего-то три дыры. Немцы, видимо, были вежливы.

Эмиль наклонился. Лёха тоже. Три аккуратных отверстия в металле выглядели почти безобидно. Почти.

Механик сунул отвёртку глубже в одну из пробоин и покачал головой.

— А вот эта — почти перебила трос управления элероном.

На «Бостоне» элероны управлялись системой тросов и качалок, идущих от штурвала через фюзеляж в крыло. Никакой магии — только стальные тросы, ролики, блоки и честная механика. Если трос перебит — элерон начинал жить своей жизнью, а лётчик — своей. Но обычно недолго.

— Ещё пара миллиметров — и вы бы уже не спорили со мной, а копали бы где-нибудь огород доброй французской вдове, — спокойно добавил механик. — Неясно, как вы вообще долетели.

Лёха почесал затылок, вспоминая свои пируэты.

— Мы старались.

— Это я вижу, — буркнул механик. — Пару дней — протянем новый трос, проверим блоки, и будет как новый. Если, конечно, нас завтра не эвакуируют к чёртовой матери. Вы сами видите, что тут творится.

Они это видели.

В административном бараке надрывался полевой телефон. Ординарцы бегали с записками. Связь то появлялась, то исчезала. Кто-то пытался дозвониться до соседнего аэродрома, кто-то — до штаба сектора. Линии были перегружены, провода звенели, как нервы Франции.

Эмиль, как командир экипажа, отправился к телефону и после нескольких попыток всё же добился соединения с эскадрильей. Разговор получился коротким и нервным — срочно чините самолёт.

После этого он остался на аэродроме сторожить дорогой американский аэроплан.

— Иначе к утру мы тут даже следов на траве рискуем не обнаружить, — в сердцах высказался командир экипажа.

Это прозвучало почти героически, если не учитывать степень разлада, поразившего французскую командную систему, словно раковая опухоль.

Лёха же, сопровождаемый Анри, решил использовать стихийно возникшее окно безделья, выяснить свой актуальный статус в бардаке французской авиации и заодно попробовать ещё раз дойти до советского посольства.

От Ля-Бурже до города ходили пригородные поезда Северной железной дороги, до Gare du Nord, а оттуда было недалеко и до его парижских целей.

Они забрались в вагон, где вперемешку ехали военные, женщины с узлами, деловые господа с портфелями и ещё миллион странных персон из всех углов французской жизни.

Анри задумчиво произнёс:

— Какие у тебя планы в Париже?

— Очень хороший и своевременный вопрос, Анри! Я ещё над ним не думал! — смеясь, ответил Лёха.

— Ну… если у тебя будет время… — замялся Анри, затем решился и, смущаясь, продолжил: — Пойдём сходим в Мулен-Руж…

И, неправильно истолковав удивлённое выражение лица нашего героя, стрелок поспешил пояснить:

— Нет, не волнуйся! У меня там есть связи и деньги, нас пустят!

Паровоз дал свисток, поезд дёрнулся и покатил к столице, которая ещё жила, ещё светилась витринами и ещё делала вид, что никакой войны нет и в помине.

21 мая 1940 года. Рейхсканцелярия. Берлин.

А несколькими днями ранее…

Альфред Розенберг, руководитель Управления внешней политики НСДАП и уполномоченный фюрера по надзору за мировоззренческим воспитанием партии, стоял чуть в стороне от длинного стола, прижав руки к бокам, будто ему только что выдали погоны. Военным он не был — форму носил партийную, а власть его была идеологической.

В присутствии старых партийных хищников он всегда чувствовал себя неуютно — прибалтийский немец, интеллектуал среди грубых ветеранов путчей. Формально — рейхсляйтер, идеолог, архитектор мировоззрения. Фактически — человек, которому каждую неделю приходилось бороться за реальное влияние и доказывать, что он полезен не только как автор трактатов.

Адольф Гитлер остановился у карты Франции. Он любил карты. Они позволяли передвигать будущее одним пальцем.

— Розенберг, как продвигается ваша культурная миссия? Что с ценностями Франции?

Вопрос прозвучал почти рассеянно, как если бы речь шла о текущих поставках. Но пауза после слов была слишком точной, чтобы считать её случайной.

Розенберг слегка поклонился.

— Мой фюрер, ещё до начала кампании наши агенты влияния вовремя внедрили французским чиновникам мысль о необходимости эвакуации крупнейших произведений искусства. И те, сами того не осознавая, действовали по предложенному нами плану. Основные ценности вывезены из Лувра в три замка.

Он подошёл к карте и аккуратно коснулся её кончиком карандаша.

— Замок Шамбор — долина Луары, сто пятьдесят километров к югу от Парижа.

— Замок Валансе — около двухсот километров от столицы, также в долине Луары.

— Замок Сурш — недалеко от Ле-Мана — примерно те же двести километров.

— Прекрасно. Я вижу, вы хорошо справляетесь, — произнёс Гитлер, прищурившись и разглядывая карту, словно видел сквозь бумагу перевезённые сокровища культуры. — Нельзя оставлять культурное наследие Европы без надзора. Франция утратила самостоятельность в истории, а вместе с ней — право быть её хранителем. Сокровища цивилизации должны находиться там, где есть порядок, сила