Капитан. Назад в СССР. Книга 14. Часть 2 - Максим Гаусс

Там я оставил и последнюю веру в то, что, отдав жизнь службе Родине, можно что-то изменить силами одного человека. Ну, серьезно, меня же просто смахнули в сторону, когда я копал под тебя… Помнишь, куда меня привели мои же принципы? Меня отправили в Афган, чтоб я не мешал. А в итоге самолёт, что меня перевозил был сбит. И с тех пор я числился пропавшим без вести. И никому был не нужен. Я преданный цепной пёс, от которого избавились.

Я не ответил, а Виктор Викторович, помедлив, добавил:

— Максим, одно дело — собирать информацию, копаться в архивах, следить и анализировать. Искать возможные дыры, подозрительные моменты. Это мозги. Но снова брать автомат, а тем более идти против таких же профессионалов, только с другой стороны. Против наёмников ЦРУ. Это уже не моя война и это вообще не война. Это хрен пойми что. Тут уже личный интерес, а это не имеет отношения к интересам государства. Вообще. Меня так научили, понимаешь? Это твои призраки, твои личные счёты. Но я не хочу лезть в это дальше, чем сейчас. В плане информации, я конечно же помогу, чем смогу. Но брать оружие в руки я не хочу. Извини.

Повисла напряженная пауза. Его взгляд на секунду смягчился, в нём мелькнуло что-то похожее на усталую благодарность. Вздохнув, он тщательно подбирая нужные слова, медленно добавил:

— Тем не менее, я у тебя в долгу. Я ведь не говорил тебе этого раньше… А сейчас скажу! Спасибо за то, что не бросил меня тогда в Пакистане, раненого вытащил из лагеря Смерти. Дал шанс вернуться к другой жизни, ощутить себя человеком, который вроде никому и не нужен, но при этом все-таки свободен. Не держи зла, хорошо?

Некоторое время я еще смотрел на него, на его уставшее лицо, на руки, которые чуть заметно дрожали — то ли от волнительного состояния, то ли от подавленных воспоминаний. И не осуждал. Каждый выживает как может. Это нормально. Каждый находит свой способ отгородиться от прежнего ада, в котором побывал.

Кикоть выбрал свой способ — отстранённость. Рациональный, холодный уход в сторону. Он уже достаточно оказал мне косвенной помощи. А больше от него требовать я не могу.

— Понятно, — глухо произнёс я. — Тогда прощай, Виктор. И удачи.

— И тебе, — он кивнул, уже поворачиваясь к своему УАЗ-у. — Максим, смотри… Не наломай дров. Помни, главное семья. Береги её. Я-то свою так и не создал, а теперь мне уже сорок один, а я и впрямь словно бездомный пес. Вроде будка есть, а радости в ней сидеть нет.

Последних слов я уже не расслышал. Мы разошлись, не пожав рук.

Виктор Викторович растворился за корпусом своей машины, а я побрёл назад, к дому Лося, чувствуя, как внутри застывает холодный, тяжёлый ком. Один из возможных вариантов, одна из опор — можно сказать, что рухнула. Теперь рассчитывать можно было только на себя. Или на отца Лены.

Вечером я снова дозвонился до Самарина.

— Дим, как там у вас дела? Было что-то подозрительное?

— Макс, не переживай! — в трубке звучала лёгкая усталость, но никакой тревоги. — Был у твоей мамы утром и часа в четыре. Вокруг — тишь да гладь. Был момент один неясный, проследил — вроде бы показалось. Сам понимаешь, от меня недолеченного сейчас толку не много — я не могу находиться у твоего дома постоянно, но то что я вижу, никак обстановку не усугубляет. Никаких посторонних машин, никаких подозрительных лиц. Если бы что-то было, я бы заметил. Либо уже заметили меня и понимают, что к чему… Визуально, всё спокойно. Держу на контроле.

Я облегчённо выдохнул. Этот фланг прикрыт, хоть и не на сто процентов. Значит, пока никто не пытается сунуться к матери. Это хорошо. Но как ни крути, а это «пока» висело в воздухе зловещей тенью. Я поблагодарил Диму, еще раз попросил быть настороже, и положил трубку.

Это все ерунда. Самарин здоровяк, его среди толпы хорошо видно — попробуй не заметь такого амбала!

Но он правильно сказал, в те моменты, когда наблюдения нет, коварный враг может выкинуть то, о чем меня предупредил. Ту фотографию с дверью батайской квартиры я смял и выкинул — мне от мысли о том, что матери что-то угрожает, даже дурно становилось. За Лену я не переживаю, она под моей защитой. Никто ее не тронет. Побоятся.

Однако тревога не отступала. Я понимал, что за отведённое время я попросту не успею ничего сделать для выполнения их задания касательно «Бастиона». И, честно говоря, делать не собирался. В этом не было никакого смысла. По крайней мере, для меня. А вот со стороны Вильмса, это был дерзкий вызов, нацеленный на то, чтобы вывести меня из колеи спокойствия и равновесия. Жестокая игра с навязанными правилами, но я все равно вел эту игру, стараясь не отсвечивать лишний раз на улице. За домом наблюдали — я еще дважды видел ту самую «Ниву». Я старался находиться в поле зрения Лены и Лося, не оставлять их одних.

И все же, Михаил Михайлович на второй день укатил на своем покалеченном «УАЗ-е» к какому-то знакомому автомеханику на другом конце района. Мол, как без машины-то жить? Вернулся он только к вечеру с частично отремонтированным транспортом — бампер выправили, подтекание устранили, но двигатель всё ещё работал с перебоями, с характерным чиханием.

— На неделю хватит, а там посмотрим, — хрипло резюмировал прапорщик, вылезая из кабины. — А пока, раз ездит, и то ладно.

Лена оставалась дома, погружённая в свои хлопоты. Она чувствовала моё напряжение, но тактично не лезла с расспросами, лишь иногда бросала на меня долгий, понимающий взгляд. Её спокойствие было мне одновременно опорой и укором. Я защищал этот хрупкий мир, важно ни в коем случае не допустить, чтобы для него появилась реальная угроза.

Следующие пару дней было тихо. Срок, обозначенный в послании, вышел.

На третий день, утром, я вышел во двор, чтобы подышать свежим, ещё прохладным воздухом. И увидел её. Точно такую же плоскую картонную коробку, аккуратно положенную на верхнюю перекладину калитки, что и в прошлый раз.

Сердце ёкнуло.

Опять. Наглее, циничнее — на этот раз, не где-то в станице у магазина, а прямо так, у дома.

Я осторожно, без лишних движений, пригляделся. Никого вокруг. Тишина. Птицы щебетали в саду, словно бы ничего не произошло и не было никакого напряжения в