"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Пётр, склонявшийся над громадной картой Европы, расстеленной на полу, вдруг тяжело выдохнул. Его неуемная энергия, гнавшая его по садам, улеглась, сменившись сосредоточенной усталостью.

— Ты, брат Людовик, не король, — в тишине кабинета его бас прозвучал неожиданно глухо. — Ты великий строитель. Я на болоте город ставил, людей через колено ломал. А ты… ты само болото заставил плясать под свою дудку. Глядя на твои каналы, я не о красоте думал, а о тысячах кубов земли, что твои мужики на тачках вывезли. Вот это воля. Это я понимаю.

Уже немного понимая французский, который я начал учить с Дюпре, я отметил виртуозность, с которой де Торси, чуть склонив голову, почти беззвучно перевел эту тираду, заменив грубое «ломал через колено» на более изящное «направлял твердой рукой». Дипломатия в действии.

Слабая, печальная улыбка на тонких, почти пергаментных губах Короля-Солнца говорила, что он ждал именно этих слов.

— Воля, мой друг, — его голос был чуть скрипучим, — самое тяжелое бремя. Ее приходится защищать каждый день. Отнюдь не от врагов за границей — с теми все ясно. От тех, кто целует тебе руку. От собственного двора.

Пока де Торси переводил, до меня дошло, что это уже не светская беседа о тяготах власти, а лекция по управлению проектами на высшем уровне. Людовик описывал то, что в моей прошлой жизни носило название «системное сопротивление» или «саботаж среднего звена». Оказалось, не важно, какой век на дворе: законы, действующие в Кремле, Версале или совете директоров «Газпрома», остаются неизменными.

— Каждое мое начинание, — Людовик смотрел на огонь, словно видел там лица, — будь то новый эдикт или новая мануфактура, встречало нежелание. Шипение в коридорах. Просьбы отложить. Мои герцоги, чьи предки клялись в верности короне, видят в сильном государстве угрозу своим родовым гнездам. Им не нужна великая Франция. Им нужна спокойная жизнь в своих поместьях.

Лицо Петра каменело. В каждом слове француза он, без сомнения, узнавал отражение своей боярской думы, вороватых сановников и старых воевод, для которых указ из Петербурга — повод почесаться. Он тащил в будущее целую страну, а она упиралась, цепляясь за прошлое каждой мошной и каждой вотчиной.

На моих глазах два хищника, всю жизнь перекраивавшие мир под себя, признавали друг в друге ровню. Оба говорили на одном языке — власти и ответственности.

— Не понимают! — Пётр грохнул кулаком по колену. — Не понимают, что без моей руки все их вотчины, все титулы прахом пойдут! Видят во мне тирана, а я… я обруч на треснувшей бочке!

Де Торси и эту тираду превратил в страстную, но вполне пристойную речь о бремени самодержца.

— Государство — это воля, мой друг, — спокойно поправил Людовик. — Воля одного, навязанная косности многих. Потому нас и ненавидят. И боятся. Особенно там, — его взгляд переместился на карту, — в Лондоне. И в Вене.

Взгляд Людовика сместил и тему разговора, хотя суть осталась прежней. Англичане с их парламентом, где любой торгаш мог оспорить решение короля. Австрийцы с их лоскутной империей, где император — первый среди равных, а не абсолютный хозяин. Их панически пугал не столько масштаб наших армий, сколько вирус абсолютной, ничем не ограниченной власти, подкрепленной технологической мощью. Наш союз представлял для них и политическую, и идеологическую угрозу.

— Они не успокоятся, — Пётр ткнул пальцем в Англию, будто хотел ее раздавить. — Пока мы с тобой сильны, они будут нас грызть. Изнутри. Подкупать моих бояр, твоих герцогов.

— Они уже это делают, — кивнул Людовик. — Мои люди доносят: в Гааге они не смирились с поражением. Ищут хитрый способ ударить. И они его найдут.

Медленно поднявшись с опорой на трость, он встал рядом с Петром. Старый, иссушенный властью лев и молодой, полный яростной силы медведь. Два полюса новой Европы. Рядом с ними я, инженер из будущего, мысленно переводил их слова в дивизии и заводы. Вся моя промышленная империя была инструментом в их руках, причем в игре, правил которой я до конца так и не понял.

— Значит, — Пётр посмотрел на Людовика в упор, — давить гадину будем вместе. Ты с того конца, я с этого.

Де Торси на мгновение запнулся, подбирая слова для перевода этого предложения.

— Умный враг, Пётр, — Людовик положил свою сухую руку на широкое плечо царя, — лучший повод для крепкой дружбы.

Пакт был заключен. Союз двух самодержцев, направленный против остального мира. Отлично. Договорились. А разгребать последствия, как всегда, предстояло мне. Глядя на них, я думал лишь об одном: во что мне обойдется эта их «крепкая дружба» в тоннах стали и человеческих жизнях?

Пётр, будучи солдатом до мозга костей, мыслил категориями полков, верфей и крепостей, инстинктивно презирая все, что выходило за рамки этой простой и понятной системы.

— Что они удумали в Гааге? — пробасил он, глядя на де Торси. — Новую коалицию собирают? Опять денег отсыплют? Пусть попробуют. Мы им клыки-то пообломаем.

Покачав головой, маркиз де Торси подошел к столу и извлек из тонкой кожаной папки несколько листов, испещренных мелким, убористым почерком.

— Нет, Ваше Величество, — заявил он. — На этот раз все серьезнее. Наши люди доносят, что удар готовится не по вашим границам. Они целятся в самое сердце вашей власти.

Он обвел нас взглядом.

— Они хотят натравить на вас Рим. Святой Престол.

Кабинет накрыла тишина. Пётр впился взглядом в маркиза, силясь понять, не издевается ли тот. Я, в отличие от царя, понимал, что это скверно. Очень скверно. Если в моем XXI веке Ватикан — скорее моральный авторитет, то здесь, в начале XVIII столетия, Папа Римский все еще оставался фигурой, способной одним указом разжечь войну на весь континент.

— Папу? — Пётр наконец обрел дар речи. В его голосе слышалось глубочайшее презрение. — Этого…? Да что он мне сделает? Анафеме предаст? Так я ему своих попов пришлю, они его самого отлучат от чего угодно, хоть от обеда!

Реакция, прямолинейная. На моем лице мелькнула улыбка. Зачем плести интриги, если можно просто дать в морду? Однако здесь этот метод не работал. Здесь начиналась «гибридная война», о которой так любили рассуждать политологи в моем времени.

— Государь, — вмешался я, пока он не наговорил лишнего, — боюсь, маркиз имеет в виду политику. Слово Папы — по-прежнему приказ для половины европейских монархов.

Де Торси с благодарностью кивнул мне.

— Именно, генерал. Папская булла, объявляющая поход на «схизматиков», станет идеальным предлогом. Она превратит