Пробуждение - Роман Смирнов

В его истории — плохо. Светлана Аллилуева сбежит из СССР, напишет мемуары, будет скитаться по миру. Умрёт в одиночестве, так и не найдя покоя.

Можно ли изменить её судьбу? Можно ли сделать так, чтобы ей не пришлось стыдиться своего отца?

— Папа, ты о чём думаешь?

Светлана уже слезла с качелей, стояла рядом.

— О разном, — ответил он. — О будущем.

— О каком будущем?

— О твоём. О том, какой ты вырастешь.

Светлана нахмурилась — серьёзно, по-взрослому.

— Я хочу стать учёным. Или писателем. Или… — она задумалась. — Или просто счастливой.

— Просто счастливой?

— Да. Это же самое главное, правда?

Сергей присел перед ней на корточки.

— Правда, — сказал он. — Самое главное.

Купались до обеда.

Вода была прохладной, но Светлана не замечала. Плескалась, ныряла, брызгалась. Сергей плавал рядом — неуклюже, тело Сталина было не создано для спорта.

— Папа, а почему ты так смешно плаваешь?

— Потому что старый.

— Ты не старый! Тебе только… — она задумалась, — пятьдесят семь?

— Пятьдесят восемь.

— Это не старый. Вот директору нашей школы — семьдесят, и он плавает хорошо. Я видела.

— Значит, директор — молодец. А я — нет.

Светлана засмеялась.

После купания — обед на веранде. Повар приготовил любимые блюда Светланы: борщ, котлеты, компот из вишни. Простая еда, не кремлёвские деликатесы.

— Папа, а почему ты раньше никогда не ездил со мной сюда?

Сергей отложил ложку.

— Был занят.

— Ты всегда был занят. Всю жизнь.

Горечь в голосе — детская, но настоящая.

— Я знаю, — сказал он. — Это… это было неправильно.

— А теперь — правильно?

— Теперь — пытаюсь исправить.

Светлана смотрела на него — внимательно, изучающе. Совсем как взрослая.

— Ты изменился, папа. Все это говорят.

— Кто — все?

— Лидия Георгиевна. Охрана. Даже Вася говорит — ты стал другим.

— Каким — другим?

— Добрее. И… грустнее.

Сергей не знал, что ответить.

— Может, просто — постарел.

— Нет, — Светлана покачала головой. — Не в этом дело. Ты раньше был… страшный. Я тебя боялась. А теперь — нет.

Страшный. Собственная дочь боялась отца.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты боялась.

Светлана помолчала.

— Это не твоя вина, папа. Ты просто… ты был такой. А теперь — другой.

Она встала, обошла стол, обняла его.

— Мне нравится новый ты.

После обеда гуляли по лесу.

Тропинка вела через сосновый бор — тихий, пахнущий смолой. Светлана собирала шишки, показывала белок на ветках.

— Смотри, папа! Вон, видишь? Рыжая, с кисточками на ушах!

Сергей смотрел — не на белку, на дочь. На то, как она радуется простым вещам. Как загораются глаза от каждого открытия.

Ей одиннадцать лет. Через четыре года начнётся война. Ей будет пятнадцать — почти взрослая.

Что она увидит? Бомбёжки, эвакуацию, похоронки? Или — если удастся изменить историю — что-то другое?

— Папа, а правда, что будет война?

Он вздрогнул.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Просто… все об этом говорят. Шёпотом, когда думают, что я не слышу. Про Германию, про Гитлера, про то, что он хочет напасть.

Сергей остановился.

— Да, — сказал он. — Война будет. Через несколько лет.

— И мы победим?

— Победим.

— Точно?

— Точно.

Светлана смотрела на него — серьёзно, без страха.

— Тогда ладно. Если ты говоришь — значит, так и будет.

Детская вера. Абсолютная, безусловная.

Он не имел права её обмануть.

Вечером сидели на веранде, смотрели на закат.

Небо окрасилось в оранжевый и розовый, сосны стали чёрными силуэтами. Тишина — только птицы и далёкий шум ветра.

— Папа, расскажи про маму.

Сергей напрягся.

Надежда. Надежда Аллилуева, вторая жена Сталина. Мать Светланы и Василия. Застрелилась в ноябре тридцать второго — то ли от депрессии, то ли от отчаяния.

Что он мог рассказать? Он не знал её. Знал только то, что читал в книгах — и это было мало.

— Что ты хочешь узнать?

— Какая она была? По-настоящему, не как в рассказах.

— А какие рассказы?

— Ну… что она была красивая и добрая. И что очень тебя любила.

Сергей молчал.

— Это правда? — спросила Светлана.

— Правда, — сказал он. Не зная, правда ли.

— А ты её любил?

Вопрос — простой и невозможный.

— Да, — сказал он. — Любил.

— А почему она умерла?

Сергей закрыл глаза.

Что ответить? Что её убили? Что она покончила с собой? Что настоящий Сталин довёл её до этого — равнодушием, жестокостью, изменами?

— Она болела, — сказал он наконец. — Внутри. Такая болезнь, которую не видно снаружи.

— Душевная болезнь?

— Можно и так сказать.

Светлана помолчала.

— Мне иногда снится, что она приходит. Сидит рядом с кроватью и смотрит. Не говорит ничего — просто смотрит.

— И что ты чувствуешь?

— Грусть. Очень сильную грусть. Как будто она хочет что-то сказать, но не может.

Сергей обнял её.

— Она хочет сказать, что любит тебя. Что всегда будет любить. Что бы ни случилось.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Возвращались в сумерках.

Светлана уснула в машине, положив голову ему на плечо. Сергей сидел неподвижно, боясь её разбудить.

За окном проплывала Москва — вечерняя, зажигающая огни. Обычный летний вечер. Обычная жизнь.

Но он знал, что ничего обычного в его жизни нет. И не будет.

Через несколько лет — война. Миллионы погибших. Разрушенные города, сожжённые деревни. Дети, потерявшие родителей. Родители, потерявшие детей.

Можно ли это предотвратить? Можно ли сделать так, чтобы жертв было меньше?

Он не знал. Но должен был попытаться.

Ради неё. Ради Светланы, которая спала у него на плече. Ради миллионов таких, как она.

У дома на Грановского Светлана проснулась.

— Уже приехали?

— Приехали.

— Папа, это был лучший день. Правда.

— Я рад.

Она обняла его — крепко, по-детски.

— Приезжай ещё. Пожалуйста.

— Приеду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она выскочила из машины, побежала к подъезду. У двери обернулась, помахала. И исчезла внутри. Сергей смотрел на закрывшуюся дверь. Обещание. Он дал обещание. И должен был его сдержать. Что бы ни случилось.

Глава 38

Солнце Испании

10 июля 1937 года