Пробуждение - Роман Смирнов
Плюс — одиннадцать посмертно. Эти ордена лежали отдельно, на столе под портретами погибших.
Сергей вручал награды молча. Пожимал руку каждому, смотрел в глаза. Некоторые — отвечали твёрдым взглядом. Другие — отводили глаза, смущённые.
Красноармеец Петренко — тот, с ранением в грудь — когда Сергей приколол орден, вдруг покачнулся.
— Держись, — Сергей поддержал его за локоть. — Может, сядешь?
— Никак нет, товарищ Сталин. Достою.
— Уверен?
— Так точно.
Он достоял. Бледный как мел, с испариной на лбу — но достоял.
Старшина Демченко на костылях — когда Сергей прикалывал орден, тихо сказал:
— Спасибо, товарищ Сталин. За ребят — спасибо.
— Это вам спасибо.
— Мы просто делали свою работу.
— Не просто. Вы могли сдаться, открыть ворота, сказать — их больше, нам не справиться. Но вы этого не сделали.
Демченко помолчал.
— Нельзя было, товарищ Сталин. Мы — присягу давали. А присяга — это не слова.
Посмертные награды Сергей вручал последними.
Одиннадцать орденов. Одиннадцать фотографий на столе.
Воронов — двадцать один год. Закрыл собой пролом в воротах.
Сидоренко — двадцать семь лет. Вынес раненого товарища под огнём, был убит на обратном пути.
Ахметов — тридцать два года. Пулемётчик на вышке. Стрелял до последнего патрона, потом — до последнего вздоха.
Иванов, Петров, Коваленко, Мамедов, Григорьев, Шевченко, Козлов, Яковлев.
Одиннадцать имён. Одиннадцать жизней, отданных за него.
Сергей брал каждый орден, держал в руках. Смотрел на фотографию. Пытался запомнить лицо.
Это было меньшее, что он мог сделать.
— Эти награды, — сказал он, — будут переданы семьям погибших. Вместе с пенсиями, квартирами, помощью. Государство не забудет тех, кто отдал за него жизнь.
Он помолчал.
— И я — не забуду.
После церемонии — неформальная часть.
Накрытые столы в соседнем зале. Еда, напитки. Сергей настоял — пусть люди поедят, отдохнут. Заслужили.
Он сам ходил между столами, разговаривал с бойцами. Не официально — просто. Как человек с человеком.
— Откуда родом?
— Как семья?
— Чего не хватает на службе?
Ответы были разными. Кто-то — из деревни под Смоленском, кто-то — из Баку. Семьи — у большинства были, дети — тоже. Не хватало — многого: жилья, денег, отпусков.
Сергей слушал, запоминал. Некоторые вещи — можно было исправить сразу. Другие — требовали времени.
К нему подошёл капитан Круглов — командир роты.
— Товарищ Сталин, разрешите обратиться?
— Давай, капитан.
— Ребята просили передать… мы… мы благодарны. За церемонию, за награды. Но главное — за то, что вы помните. Про тех, кто погиб.
— Как я могу не помнить?
Круглов замялся.
— Раньше… раньше было иначе, товарищ Сталин. Если кто-то из охраны погибал — тихо хоронили, семье — пенсию, и всё. Никто не знал, никто не помнил.
— А теперь?
— А теперь — Георгиевский зал. Ордена. Вы лично. Это… это много значит.
Сергей посмотрел на него — молодой ещё, лет тридцать. Но глаза — усталые, видевшие смерть.
— Капитан, я скажу тебе кое-что. Один раз.
— Слушаю, товарищ Сталин.
— Те одиннадцать человек — они погибли из-за меня. Не за меня — из-за меня. Потому что я не сумел предотвратить мятеж раньше. Потому что позволил Ежову зайти слишком далеко.
Круглов молчал.
— Это — моя вина. И я буду нести её до конца жизни. Награды, церемонии — это не искупление. Искупления — нет. Есть только память. И обещание — что такое не повторится.
Он помолчал.
— Ты понимаешь?
— Понимаю, товарищ Сталин.
— Хорошо. Иди к своим людям.
В конце вечера — ещё один разговор.
Сергей нашёл Власика у окна, одного. Начальник охраны стоял, глядя на закат.
— Николай Сидорович.
— Товарищ Сталин.
— Как голова?
Власик коснулся повязки.
— Заживает. Врачи говорят — через неделю снимут швы.
— Хорошо.
Они стояли рядом, молча глядя на заходящее солнце.
— Товарищ Сталин, — Власик первым нарушил молчание. — Разрешите вопрос?
— Давай.
— Зачем всё это? Церемония, речи, награды? Раньше вы… раньше было иначе.
— Раньше было неправильно.
— Но почему изменилось?
Сергей молчал, обдумывая ответ.
— Потому что я понял кое-что, Николай Сидорович. Понял — слишком поздно, но понял.
— Что именно?
— Что государство — это не я. Не кабинеты, не приказы, не власть. Государство — это люди. Вот эти, — он кивнул в сторону зала, где сидели бойцы. — И миллионы других. Они — страна. А я — только тот, кому они доверили.
— Товарищ Сталин, я служу вам пятнадцать лет. Защищал вас, охранял, рисковал жизнью. И никогда не спрашивал — зачем. Это была моя работа. Я буду защищать вас до конца, товарищ Сталин.
Сергей протянул руку. Власик пожал её — крепко, по-мужски.
— Спасибо, Николай Сидорович.
— Служу Советскому Союзу.
Церемония закончилась к вечеру. Сергей стоял у окна, смотрел, как уходят машины.
Глава 40
Крылья./Глава 41. Сталь
Глава 40. Крылья.
19 июля 1937 года
Поликарпов приехал в Кремль по вызову — уже не первый раз за последние месяцы.
С апреля, когда Сергей впервые побывал на авиазаводе и увидел работу конструкторского бюро, они встречались трижды. Обсуждали И-180, проблемы с двигателем, сроки. Поликарпов постепенно привыкал к странному новому Сталину — тому, который не требовал невозможного, а спрашивал, слушал, пытался понять.
Сегодняшний вызов был связан с Испанией. Сергей хотел услышать мнение конструктора о том, как его машины показывают себя в реальном бою.
В приёмной Поликарпов ждал недолго — секретарь провёл его почти сразу.
— Николай Николаевич, проходи. Садись.
Поликарпов сел, положил на колени папку с документами. Уже не так нервничал, как в первый раз — но всё равно напряжён. Привычка, выработанная годами.
— Чай?
— Благодарю, товарищ Сталин.
Сергей налил ему сам — простой жест, который каждый раз заставлял конструктора удивляться.
— Николай Николаевич, я получил новые отчёты из Испании. По нашим истребителям. Хочу обсудить.
— Слушаю, товарищ Сталин.
Сергей достал папку, разложил на столе листы с донесениями.
— Вот последние данные. Бои под Брунете, июль. Наши И-16 против немецких «Мессершмиттов».
Поликарпов взял листы, пробежал глазами.
— Потери высокие, — констатировал он. — Выше, чем весной.
— Почему?
— Немцы получили новые машины, товарищ Сталин. Bf-109B — улучшенная модификация. Мощнее мотор, лучше скороподъёмность.
— А наши И-16?
