Фантастика 2026-44 - Мария Александровна Ермакова

— Ты звала меня во сне тем ложным именем. Даже когда я держал тебя, даже когда обладал твоим телом, твоё сердце всё ещё взывало к моей тени. Я не знаю, как завоевать тебя. Я решил, что спущусь в это безумие, если ты того захочешь.

Он словно мерцал, то теряя, то вновь обретая контроль. Я видела, как две версии борются за власть, прорываясь на поверхность.

— Я сделаю для тебя всё, что угодно, моя стрекоза.

Боль ослабляла его связь с Вечными. В этот момент он не был ни тем, ни другим — и был ими обоими одновременно.

— Но они не позволят этому случиться.

Я потянулась к нему, желая притянуть к себе, обнять. Но он отстранился.

— Нет, прошу. Мне и так достаточно больно, без того чтобы ты ещё и укачивала на руках и утешала того человека, каким ты хочешь, чтобы я остался.

Сглотнув комок в горле, я нашла в себе силы говорить.

— Я пытаюсь утешить вас обоих.

— Мы один и тот же мужчина, — сказал он, и я повторила эти слова в унисон с ним.

Я вздохнула и покачала головой. Мне нужно было с этим смириться. Они и вправду были одним и тем же мужчиной. Не двумя разными. Не одним, держащим другого в плену. Просто тот самый мужчина, которого я знала, с недостающими частями пазла, наконец-то приклеенными на свои места.

— Прости. Я дорасту до этого понимания. Я не самый яркий фонарь в гирлянде, но я догоню, обещаю.

Он взглянул на меня, приподняв бровь, и тихо засмеялся. Его смех перерос в полноценный хохот, и я присоединилась к нему. Когда он умолк, то издал усталый вздох и поднял свою человеческую руку к моей щеке. Она была мокрой и липкой от крови, но я не дрогнула, когда он прикоснулся. Он слабо улыбнулся.

— Значит, ещё есть надежда, что ты успеешь полюбить меня до того, как станет слишком поздно.

— Слишком поздно?

Глаза цвета разлитых чернил, затуманенные и стоящие на грани бредовой боли от страданий, встретились с моими.

— Мои творцы вынесли мне ультиматум, моё звёздное сияние. В наказание за мою глупую просьбу у тебя есть неделя, чтобы решить свою судьбу.

Одна неделя.

Семь дней, чтобы сдаться, сломаться или решиться убить его.

Пока он наблюдал, как на моём лице сменяются эмоции, которые я даже не могла описать, он слабо улыбнулся. Его глаза закрылись, и он улыбнулся, словно вспоминая что-то дорогое.

— Мне снилась та ночь, когда мы танцевали. Но в моих мыслях мы одни на том бальном паркете. Я так люблю танцевать. И всё же у меня никогда не было никого, с кем бы я захотел разделить этот момент.

Он вспоминал наш общий сон. Римас мог его помнить. Конечно, мог.Это же один и тот же человек, — выругалась я про себя. Самир не исчез. Он не был пленником. Он просто… становился другим, когда Вечные удерживали его в целости. Вот в чём заключалась жестокая правда — он был и тем, и другим одновременно. Он был и обоими, и ни одним из них в одно и то же мгновение.

— Я не могу этого сделать. Я не знаю, как это сделать.

— Твой выбор прост. Покориться Вечным, быть сломленной ими или убить меня. Раз ты не можешь сделать первое, а я терпеть не могу второе, то твой единственный выбор — забрать мою жизнь. Я отдаю её тебе добровольно. Убей меня. Положи конец моему жалкому существованию. Мне не суждено было быть. Я — непостижимое чудовище. Ты не знаешь и половины тех ужасов, на которые я способен.

— Пожалуйста, я… — При одной мысли об этом в горле встал камень. Попытка представить, как я убиваю его, и жизнь в этом мире без него заставляла моё сердце сжиматься от боли. Одно лишь воображение этой картины вызывало слёзы.

Он смотрел на меня со спокойным выражением принятия на лице.

— У меня есть семь дней, чтобы убедить тебя, что я уже мёртв.

Его слова вызвали во мне прилив ярости. Я ударила его. Сильно. Сама не знала, откуда это взялось. Он повернулся ко мне, широко раскрыв глаза и явно ошеломлённый, пока я кричала на него:

— Как ты смеешь так говорить!

Он замер в немом изумлении, наблюдая, как я яростно сверкаю на него глазами.

— Как ты смеешь, чёрт возьми, сдаваться! — прорычала я. — Я этого не позволю.

— Ты ударила меня.

— Конечно, я, чёрт возьми, ударила тебя! Ты этого заслужил! За последние семь месяцев меня похищали, преследовали, угрожали, снова похищали, убили, воскресили из мёртвых, прости господи, в виде чудовищной королевы, снова угрожали, швыряли в озеро, чтобы я тонула вечность, и это даже не считая всей остальной ерунды! У меня отняли всё, что было мне дорого. Мой дом, моего лучшего друга, мою жизнь. Единственное, что у меня осталось, — это ты. Я не позволю тебе тоже уйти! Я…

Пока я обрушивала на него свой гнев, ошеломлённое выражение на лице Римаса сменилось мягкой улыбкой. Его глаза вспыхнули, и я увидела в них такую любовь, такую жгучую страсть, что это остановило меня на полуслове. Мой гнев лопнул и упал на землю, словно сдувшийся воздушный шар. Я сглотнула камень в горле и закончила свою тираду тем, что пряталось под злостью, — страхом.

— Ты не можешь оставить меня.

— Что ж, если моя королева приказывает, значит, так тому и быть.

Блеск в его глазах выдавал истинный смысл, даже если интонация была сухой.

— И теперь ты ещё и язвишь. Лежишь, весь в порезах, а продолжаешь острить.

— А ты хотела бы, чтобы было иначе?

Я рассмеялась. Это был усталый, слабый смешок. Я уселась на пол рядом с ним и, взмахнув запястьем, призвала к себе бутылку со спиртным. Признаться, это был ловкий трюк. Это была одна из тех старинных бутылок в форме луковицы, какие я находила в Храме Глубин. Я вытащила пробку, сделала глоток и протянула бутылку ему.

Он взял её своей человеческой рукой, сделал несколько жадных глотков и вернул обратно.

— Спасибо.

— Меньшее, что я могу сделать. — Я сделала ещё один глоток. — Ты оказался в таком состоянии из-за меня.

— Я такой, каким мне предназначено быть. Это