Из пыли и праха - Дж. М. Миро

Косая прядь волос нависла над глазами Комако, придав ей более мрачный вид. Она молчала.

— Я не знаю, каким он был, Ко. Совсем не помню его. Я даже не представляю, что было известно о нем моей маме. Что, если он действительно был нехорошим?

Они стояли среди низких кустарников на заросшей высокой травой поляне. Комако встретилась с ним взглядом и сказала:

— Мы не наши родители.

— Это точно.

— Как бы то ни было, я не считаю, что твой отец был таким уж плохим, — вздохнула она. — Ведь твоя мать любила его, правда? А она была хорошей.

— Наверное.

— Она до последнего оставалась с тобой. Когда было бы проще бросить тебя на произвол судьбы. Вот что значит «хорошая», Чарли.

Они снова двинулись. Чарли вдруг подумал о змеях, которые могли здесь водиться. На уходящих в сторону от участка склонах виднелись темные кроны оливковых деревьев.

— Ко? — тихо обратился он к ней чуть погодя. — А что произошло с тобой в Испании? Ты как-то… изменилась.

Даже в опускающихся сумерках было заметно, как вспыхнули ее глаза.

— Насколько изменилась? Это плохо?

— Нет. Просто… выглядишь грустной.

Она остановилась, убирая с лица прядь волос, и словно хотела что-то сказать, но передумала и уставилась в наступающую ночь. Позади них темнела каменная стена.

— Я устала, Чарли, — произнесла она наконец. — Иногда мне кажется, что я единственная…

— Единственная, кто?..

— Просто… — она подняла руки. — Просто единственная.

Чарли немного помолчал. В окнах виллы позади них зажигались свечи. Доносились тихие звуки пианолы.

— Да, — кивнул он. — И у меня такое же ощущение.

— Я постоянно думаю о Марлоу. Где он? Что ему приходится пережить?

— Я думаю о нем каждый день, — тихо сказал Чарли. — Он приснился мне. В Лондоне, после того как я заразился. Я видел его во сне, но это был будто не сон. Мар был живой. И испуганный. Но он был не один, где бы ни находился. Там был еще один он, второй, но не тот же самый, и он говорил со мной, но был как бы сам не свой. А я думал: если бы только я помнил, каково это — быть там… Может, я нашел бы способ вернуть его. Спасти.

— Он до сих пор жив. Так сказал испанский глифик.

— Но он сказал и то, что второй орсин запечатан, — с горечью в голосе произнес Чарли.

Комако будто пропустила эти слова мимо ушей:

— Ты не виноват. Не виноват в том, что с ним случилось.

— Да.

— Мы все надеемся, что он вернется.

— Да.

— И мы вернем его. Найдем способ.

Комако быстро заморгала и отвернулась, но не сумела скрыть от него слезы в глазах.

— Я другая, Чарли, — продолжила она. — Другая. Я не могу выносить все эти убийства и смерти. Просто у меня такой талант. И у меня это получается, но я не хочу этого.

Чарли вздохнул, ощущая, как громко бьется сердце у него в груди.

Внезапно Комако отстранилась и устремила взгляд в сумерки. Чарли тоже услышал это: низкое рычание и приглушенные звуки разрываемой плоти. Они доносились откуда-то слева. Комако быстро двинулась туда по густой траве.

Чарли последовал за ней, огибая скалистые выступы и напрягая зрение. Сумерки сгущались. Запахло кровью. В траве, скрючившись над трупом дикой собаки, шевелилось нечто огромное и тяжелое, с черной шерстью. Чарли никак не мог разобрать, что же это такое. С влажным треском голова собаки отлетела в сторону, странная тварь замерла, и Чарли ощутил покалывание в руках, тут же сменившееся холодной, незнакомой болью. Комако уже притягивала к себе пыль, а Чарли не мог пошевелиться. Тут огромная тварь встала во весь рост, повернулась к ним, и они смогли ее рассмотреть.

Это был кейрасс. Кейрасс Элис. Со множеством ног, с четырьмя прищуренными глазами со зрачками в виде песочных часов, полудикий, бьющий хвостом по трупу собаки.

— Господи, — прошептал Чарли, ощущая, как бешено бьется его сердце.

Он слышал рассказы о кейрассе от других, но никогда не видел его сам. И никто не видел, со времен Карндейла, когда тот в ярости сражался в пылающем поместье и когда Элис отдала ему клависы, которые существо проглотило, тем самым освободившись. «Эта тварь абсолютно дикая», — подумал Чарли, ужасаясь. Она же сражалась с другром в Лондоне, она же убила Джейкоба Марбера. Но когда Чарли нервно шагнул назад, кейрасс уменьшился, сжавшись сначала до размеров дорожного чемодана, затем кресла, а после обыкновенной кошки. Дикая собака лежала, разорванная на части; внутренности ее были разбросаны, словно в знак предупреждения, но кейрасс просто смотрел на Чарли возмущенными желтыми глазами, как бы говоря: «И что? Как будто ты никогда не делал ничего подобного!» И тут же принялся лениво слизывать кровь с белой передней лапы.

— Чарли? — прошептала Комако, продолжая настороженно сжимать веревку из пыли, но смотрела она теперь не на кейрасса, а на Чарли.

Точнее, на голубое свечение, исходящее от знаков на его зараженной руке. И на тонкую веревочку из пыли, висевшую над той и извивающуюся, когда Чарли удивленно поворачивал запястье. Наконец он разжал пальцы — и облачко пыли рассеялось.

Он поднял голову в недоумении.

— Это невозможно, — с ужасом прошептала Комако.

Позади нее, на западе, погружалось во тьму красноватое небо, и глаз ее не было видно.

— Как ты это сделал, Чарли? Как, черт возьми, ты это сделал?

27. Чудовище

Хмурым серым утром, в последнюю спокойную неделю зимы 1883 года, из Фолкстона вышел совершенно обычный пароход. Пока он медленно пересекал воды Ла-Манша, вдоль его бортов выстроились семейства англичан, показывающих на чаек и с любопытством разглядывающих пропадающие вдали белые утесы. Никому даже в голову не приходило, что, кроме них, на борту судна находится кое-что еще, что можно назвать настоящим ужасом, воплощением зла. В Булони-сюр-Мер рыбаки, чистившие на деревянном пирсе свои сети, оставили это занятие, чтобы понаблюдать за прибытием пассажиров, радостно устремившихся к таможне под крики гостиничных зазывал и кучеров с улицы. Вдоль бледного песчаного пляжа, холодного и унылого, выстроились оставленные на зиму деревянные конструкции для купания. На холме в лучах солнца вырисовывались стены старого замка.

Никто не обратил внимания на девушку в синем плаще, с грубо заплетенными в косы черными волосами и развевающимся при ходьбе лоскутным платьем. А если же кто-то и замечал ее, то нечто в ее облике заставляло сразу же отвести взгляд. Под глазами у нее темнели синяки, на шее поблескивала монета. Со стороны она походила на