Алые небеса. Книга 1 - Чжон Ынгволь
– Нектаринов[18], что ли, собрать? Ха! И где их только посреди зимы возьмешь?
Она опустила указательный палец в миску с водой, в которой лежали травы. Смочив палец, девица Хон нарисовала на полу нектарин. Еще раз окунув руку в воду, она нарисовала реку, затем еще раз смочила и нарисовала долину. Миска быстро пустела, но она продолжала рисовать, используя воду вместо чернил, а пальцы – вместо кисти. Случайно затронув лицо Ха, она воскликнула:
– Ой! Простите…
Мужчина не проснулся. Хон с изумлением вглядывалась в его лицо. Вчера оно было в полном порядке, но сегодня на нем выступил пот. Она проверила лоб – жар был настолько серьезным, что ее руки запылали.
– Ох, что же делать?
Девушка потянулась к собственному рукаву, но остановилась. Если вытереть этим тряпьем, то он уж точно заболеет. Тогда она подумала взять одеяло, но его тоже нельзя было назвать особо чистым. Оглядев комнату, Хон поняла, что в ней нет ничего, что можно было бы использовать в качестве полотенца. В конце концов ее глаза остановились на одежде самого Ха Рама – это были самые чистые вещи во всем доме. Она взяла рукав и вытерла пот с его лица, но тот мгновенно выступил снова.
– Ты ведь не собираешься умирать тут сразу после того, как спустился свыше?
Она заметила манжеты, сделанные из необычайно хорошей ткани и прошитые нечеловечески идеально. Руки мужчины тоже были удивительно мягкими. Девушка нежно погладила их, – действительно, приятные на ощупь. Даже у художников, которые зарабатывают на жизнь, используя кисть и мелким рутинным трудом, она не видела таких изящных рук. Во многих отношениях юноша скорее напоминал кого-то свыше или по крайней мере токкэби, нежели обычного человека; поэтому Хон подумала, что он вряд ли умрет, и тогда ей стало спокойнее.
Но вместе с этим пришло и разочарование.
– Значит, все-таки не человек?.. Нет, не поймите неправильно! Я совсем не хочу сказать, что мне не нравятся такие небожители, как вы. Я просто предпочла бы самого обычного человеческого мужчину. А если вы токкэби… Ну, это тоже слегка затрудняет…
Только он все так же не отвечал – слышалось только неровное дыхание. Девица Хон продолжала говорить сама с собой:
– Точно, врач! Надо бы позвать врача…
Девушка вставала, ерзала, потом снова садилась – и так несколько раз. Когда болеет человек, нужно звать доктора; но у нее не было никаких веских доказательств того, что тот, кто сейчас лежит рядом с ней на полу, – человек. Кроме того, найти нужного врача было непросто, а если бы она и отыскала такого, то вряд ли смогла бы ему заплатить. Поэтому Хон все продолжала то вставать, то садиться.
Она попыталась придумать, кем можно заменить врача. Потом вспомнила, что юноша до сих пор ничего не ел. А что съедобного можно дать этому человеку-нечеловеку? Думая, чем же накормить кого-то без сознания, она вспомнила, как хозяин художественной группы ел мед каждый раз, когда болел. А значит, его можно будет найти в «Пэк Ю»! Хон тут же взялась за ручку двери.
– Стоп! А если он проснется, пока меня не будет?
Отпустив дверь, она подумала, что надо бы оставить письмо где-то на видном месте. Но, в отличие от «Пэк Ю», здесь бумаги под рукой не нашлось; а если бы и была – девушка не знала достаточно иероглифов, чтобы действительно хоть что-нибудь написать. Пришлось бы сломать голову, чтобы совместить те немногочисленные знаки, которые были ей знакомы, в нужное предложение.
– Если бы хоть кто-то придумал легкую письменность, я б его до самой смерти на руках носила!
Хон захлопнула дверь и зашла в другую комнату. Здесь нашлись остатки краски – работа хозяина дома обязывала, – но совсем не было бумаги. На глаза ей попалась ступка, в которой было немного порошка киновари. Именно на изготовлении этого пигмента в последнее время сосредоточилась ее сестра, поэтому других цветов, кроме красного, не было. Хон отнесла все необходимое в комнату, где лежал юноша, и стряхнула остатки порошка в миску с небольшим количеством воды. Краски вышло немного, так что хватило бы всего на пару иероглифов.
– Что бы мне написать?..
Она хотела оставить свое прозвище – «Хон Банди»[19], но это было невозможно: для такого слова нет подходящего иероглифа. Поэтому единственное, что ей под силу было написать, – это свое настоящее имя. Девушка попыталась придумать, чем бы его заменить, но в голову совсем ничего не приходило. Поэтому на широкой манжете одежды юноши она записала три иероглифа – имя, которым назвал ее отец.
– Это мое имя. Но я написала его не потому, что хочу, как Хынбу, получить от вас тыкву[20] взамен. Раз уж я спасла вашу жизнь… или не жизнь?.. В общем, уважаемый небожитель, вы должны хотя бы знать имя человека, который о вас позаботился. – Она открыла дверь и в последний раз взглянула на Ха Рама, прежде чем окончательно уйти. – Подождите немного! Я только возьму мед и вернусь к вам!
Еще недолго поколебавшись, она наконец вышла из дома.
Все в этом мире работает по одному принципу: когда ты смотришь, все вокруг затихает, но стоит лишь отвести взгляд – и цветы расцветают, луна пробивается сквозь облака, а воробей залетает в гнездо. И в этот раз все сработало, как всегда: стоило Хон уйти, как Ха Рам наконец открыл глаза.
Она стояла у гигантского дерева и смотрела на ворота. Если бы ей только удалось пересечь двор и зайти за них, она бы достигла цели. Девица Хон держала в руках маленький горшочек с медом, плотно завернутый в ткань. Она взяла его из стенного шкафа наставника. Это не было воровством в чистом виде, хотя Хон и забрала горшок без спроса. Она могла бы рассказать о случившемся и попросить разрешения, если бы все это время честно оставалась в «Пэк Ю». Но Хон слишком плохо себя вела. Если ее сейчас поймают, то обязательно отругают и сильно задержат, и тогда можно будет даже не мечтать о том, чтобы свободно выходить наружу.
Двор был пустым, даже муравьев не видно. Теперь у нее есть шанс! Но голос откуда-то сзади вдруг остановил ее:
– Боже мой! Что это за попрошайка?
Произношение с настолько идеальным ханянским акцентом, что каждая клеточка тела трепещет. Вот беда… это Кён Джудэк!
– Я слышала от других, что наша Хон разгуливает в образе нищенки, но даже не думала, что мне доведется увидеть это собственными глазами. Ты ведь возвращалась сюда в день зимнего солнцестояния? Я тогда уходила домой.
Девушка ничего не
