Дочь врага - Мелисса Поутт

Я не вижу его глаз, но знаю, что он улыбается.

От этого у меня на щеках появляется румянец, заставляя опустить голову. Я завожу за ухо прядь длинных светлых волос.

– Ну, я же не могу делать это при свете.

Не получив нагоняй за то, что подаю плохой пример другим женщинам клана. Женщин надо защищать. Оставь драки мужчинам.

Раньше я поддерживала это утверждение. Женщинам грозит дополнительная опасность – рабство и жестокость, – если их возьмут в плен Кингсленды, и логично, что нас держат подальше от битв. К тому же мы занимаемся важной работой: лечим, готовим, убираемся, рожаем и воспитываем детей. Но когда-то я поняла, что это мешает нашим целительницам помогать раненым на поле боя и лишает нас, женщин, возможности защитить себя, если Кингсленды прорвутся через границы и нападут. Пусть этого никогда не происходило, все может легко измениться. Особенно сейчас.

– А ты и правда очень хорошо метаешь ножи. Это страшно.

– У меня был очень хороший учитель.

Когда Лиам меня учил, он никогда не стоял так близко.

– Ученица превзошла учителя. С таким броском ты можешь и в бой идти. – В его глубоком голосе звучит гордость.

Я чуть не фыркаю, представляя, какой бы удар хватил отца.

– Вот только затеряться в рядах воинов я не смогу. Непохожа на солдата.

Лиам тихо смеется.

– Я заметил.

Я затихаю, а в животе расцветает щекотное тепло. И вот оно – изменение. Перемена между нами. Не знаю, что с ней делать.

Лиам откашливается, прерывая неловкое молчание.

– Вообще-то, я беру назад свои слова про бой. Не хочу тебя и близко подпускать к драке.

– И я хочу сражаться не больше твоего. Но… я могла бы помогать раненым. Что-то изменить.

Он притворно стонет, чувствуя первый упредительный выстрел знакомого спора.

– Ой, да брось, – говорю я. – Ты же знаешь, какая это бессмыслица – что наших солдат учат только вправлять кости и накладывать жгуты, а нам, целительницам, запрещено покидать дворы. Нельзя тащить раненых до дома, чтобы тут уже лечить как следует.

– Так заведено, потому что мы вас защищаем, – мягко говорит Лиам. – Мы ценим наших женщин. Наши семьи. Этим мы отличаемся от Кингслендов: мы приличные люди и не правим с помощью страха и насилия. И я об этом не сожалею.

У меня опускаются плечи. Он, может, и не сожалеет, зато я – да. Иногда. Конечно, я хочу безопасности. Но какой ценой? Чтобы наши мужчины умирали от ран?

– Может, когда я стану Сарафом, опасность поутихнет, и я смогу как-то изменить правила.

Я борюсь с усмешкой.

– Да ну? Позволишь женщинам лечить за пределами нашей территории? А если я скажу, что хотела бы прочитать роман?

Одна из лучших черт Лиама – он не осуждает мою любовь к чтению и очарование тем, каким был мир до бомбардировки.

Он склоняет голову набок.

– Не вижу вреда от одного романа.

Моя улыбка ширится.

– Только от одного?

– А их что, больше?

Я прыскаю, и Лиам смеется. Однако моя улыбка увядает от столкновения с жестокой реальностью: его оптимизм по поводу будущего прекрасен, но придется ждать десятки лет. К тому времени, как отец умрет и Лиам станет главой клана, первейшим авторитетом среди всех, вырастет уже целое поколение людей, не доверяющих даже самым благодатным чертам старого мира, включая те, которые могут расширить наши знания о целительстве и спасать жизни.

Лиам слегка меняет позу.

– Все хорошо?

– Да, – говорю я слишком быстро, не желая портить настроение. И тут же бросаю взгляд на деревья вокруг, шелестящие на ветру.

– Мы не собираемся поговорить об этом? – мягко спрашивает он.

Об этом. Перед мысленным взором вновь появляется тело Фаррона, и я тяжело сглатываю. Не уверена, что готова к такому разговору. Я уже видела, как умирают люди, но это – это было иначе. Фаррона убили те, кого я люблю, и я не могу это оправдать. Ненавижу все, на что нас вынуждают Кингсленды ради выживания.

– Наша свадьба несет… большие перемены.

Я поднимаю удивленный взгляд на Лиама.

– И я победил в состязании не затем, чтобы стать Сарафом. Наверное, я просто хочу знать…

– Я рада, что это ты, Лиам, – выпаливаю я. – Я бы не хотела никакого другого главы клана.

Он прерывисто выдыхает. Потом его мозолистые пальцы находят мое лицо.

– О, – говорю я, слегка дергаясь от неожиданного прикосновения.

Лиам замирает, но, когда я не отстраняюсь, медленно притягивает меня к себе, чтобы поцеловать. У меня что-то трепещет в животе, когда его теплые губы встречаются с моими – чуть-чуть не там, где надо.

Все кончается так же быстро, как и началось. Я отстраняюсь и киваю.

– Спасибо за это.

– И тебе спасибо, – говорит Лиам неровным голосом.

Мои мысли спутанны, но я пытаюсь придумать, что сказать. У него это тоже был первый поцелуй?

– Потом я смогу лучше, – шепчет он.

– Нет, все в порядке. В полном порядке.

Лиам отвечает не сразу:

– Я могу лучше, чем «в порядке».

Я опускаю голову. Мне явно не удастся его убедить, что он ничего не испортил.

– Мне пора, – говорит Лиам тихо, едва ли не с сожалением. – Почти все члены моего клана уже уехали, но я сперва хотел найти тебя.

Он поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю его за руку.

– Постой.

Если пойдут слухи, что Лиам в ответе за смерть Фаррона, Кингсленды начнут на него охоту. И если поймают, то будут пытать так, что Джеральд даже не представляет, – а потом убьют.

– Может, останешься? Уверена, нам хватит мужчин для защиты границы, если Кингсленды решат мстить. И потом, ты не боец и ненавидишь это так же, как…

– Я не трус.

Я отпускаю его руку.

– Я это знаю.

Может, Лиам и не боец до мозга костей, но он по праву занял место вождя Кодора. Нелегко было показать себя искусным плотником, и ему пришлось потрудиться физически, чтобы доказать свою силу и храбрость.

– Я не смог убить Фаррона, потому что он не отбивался. Он упал на землю и остался лежать, будто ждал, что я подам ему руку и помогу подняться. И это их безжалостный вождь? Я подумал, что мы ошиблись.

– О?

Это открытие меня тревожит. Почему Фаррон не защищался?

Почему? Потому что был жалким подлецом, ничтожным без варваров, которыми он управлял.

– Но этого больше не повторится, – обещает Лиам. – Можешь не волноваться. Я умею бросать ножи и махать топором, и я знаю, что должен делать, особенно сейчас, когда мне есть за кого бороться.