Изгой рода Орловых. Маг стихий - Данил Коган

— Да так, сном навеяло, — ответил я хмуро.

Я, конечно, понимал, что мой сон — это аллегория. И, скорее всего, дедуля никого не ел, а просто сдал отца тому самому Великому Князю из Синего Дома, а может, кстати, и другому. И хорошо, значит, что старый козел сдох. Даже в мыслях не могу его по-другому называть. Был еще один нюанс: сон мог быть прямым намеком на то, что Игорь отца лично устранил по приказу деда. Или вообще полночным бредом, навеянным отравлением дрянью.

В том, что дед нас всех держал в путах своей воли и использовал как хотел, никакого секрета для меня не было; для разъяснения этого факта мне сны и аллегории были не нужны. Да еще эта дрянь дрянская с мертвым Воронежем. Вот что это может значить? Я вообще без понятия. Из каких глубин подсознания выплыла эта чудовищная картина? Что за картинки с горящей техникой и погибшим батей Марии подсовывает мне мироздание?

Вроде бы наступление от Михайловского вала уже должно было начаться, но никаких новостей на эту тему эфир не приносил. Кай на основании косвенных признаков вычислил, что и оба мехкорпуса, и пятый флот оставались на своих позициях. Но это могла быть специальная дезинформация, вброшенная нашей разведкой. Там, в ИСВР (имперская служба внешней разведки), люди не зря свой хлеб ели. А нейро, который мог разбросать «косвенные признаки» по эфиру, у них имелся и был на порядки мощнее Кая. Ладно, это все лирика пока. Думай не думай, а три рубля не деньги.

Позавтракав в полном одиночестве — Игорь гордо удалился к себе, оставив шикарный завтрак, а Истомина ела «у себя», за бумагами, — я приоделся в «парадно-выходное», нацепил статусный перстень, значок физика на лацкан пиджака и отправился в «Устав Соколиной охоты», в котором у меня была назначена встреча со старшим Соколовым.

* * *

Шикарный все же ресторан. Шик, блеск — ампир. Или даже барокко, я не разбираюсь. Мрамор, позолота, белоснежные полотняные скатерти, хрустальные люстры, фарфоровая посуда. Красиво жить не запретишь.

Поскольку я не красивая девица, никакой пьяный купчишка ко мне на входе не приставал, и меня с соблюдением политеса и гораздо более глубокими поклонами, чем мне были положены по статусу, проводил в отдельный кабинет лично владелец ресторана. Это не меня здесь так уважают, конечно, а Соколовых, но все равно приятно.

Ростислав Анатольевич Соколов, отец Евгения, был инвалидом. Прикован к креслу. И выглядел он так, как будто вот-вот развалится, и вместе все эти человеческие запчасти удерживает только стальная воля боярина. Он оказал мне большую честь, без шуток, тем, что учел мои обстоятельства, а именно мою печать изгнанника, и приехал на встречу сам лично. Да еще и при таком состоянии здоровья.

Поэтому я поздоровался со стариком со всем возможным уважением и соблюдением тонкостей боярского этикета. Шапку ломать не стал — не было ее, — но поклонился я ему достаточно глубоко. Тем более что разговор предстоял не из приятных. Не стоило все усложнять с самого начала.

— Отрадно видеть такие безупречные манеры, юноша, — прохрипел боярин. — Впрочем, меньшего я от птенца гнезда Орловых и не ожидал. Мое время ограничено. Не только сегодня, но и вообще, — он слабым жестом обвел рукой на уровне груди, намекая на свое состояние или слабое сердце. — Поэтому я буду рад, если вы, Алексей Григорьевич, перейдете сразу к делу, которое привело вас сюда.

— Конечно, ваша светлость, как пожелаете, — ответил я, опускаясь напротив него в глубокое кожаное кресло.

— Но мне придется немного углубиться в предысторию вопроса, чтобы объяснить причину прихода.

На столике, кстати, не было никакой еды. Вино, кувшин то ли сока, то ли морса, нарезанные фрукты. Что на языке этикета значило: мне рады, но долго задерживаться не стоит.

Соколов на мое заявление просто махнул рукой, мол: «Приступайте, Алексей Григорьевич», — и даже слегка глаза прикрыл. Но острый блеск сквозь оставшиеся узкие щели между век говорил о том, что старик не прилег поспать, а просто сконцентрировался на собеседнике.

Я и вывалил на него краткий пересказ событий: с происшествия с мутагеном в курильне до штурма башни и выемки мной, конечно случайной, переписки ордынского колдуна. Я уложился в десять минут. После чего достал и протянул Соколову папку с документами, которую принес с собой, и проговорил:

— Вот что я обнаружил, Ростислав Анатольевич. Это напрямую касается вашего рода и семьи.

Пока старик просматривал бумаги, я благовоспитанно съел дольку апельсина и налил себе из графина. Это оказался превосходный брусничный морс. Не сладкий, а чуть терпковатый, насыщенный. Я с удовольствием смаковал напиток.

— Документы серьезные, — глухо произнес Ростислав Анатольевич спустя несколько минут. — Кто-то поспешный или недоброжелательный мог бы даже обвинить нашу семью в измене.

И замолчал, явно передавая мне инициативу в разговоре.

Я кивнул и ответил ему:

— Мне тоже так показалось, Ростислав Анатольевич. Поэтому я не стал выносить эти документы на суд опричников или других имперских ведомств. И встретился именно с вами, а не с представителями других семей рода.

— И чего вы хотите, чтобы эти сведения и дальше оставались в секрете, юноша? — в голосе его зазвучало явное пренебрежение.

Скорее всего, он принял мой заход за попытку шантажа. Ну что же, ожидаемый поворот разговора.

— Я, как верный подданный Его Величества, хочу точно знать, что никакой измены не было. Потому что, если она была, я буду не вправе скрывать этот факт от властей. И хотелось бы хоть каких-то гарантий, что ваши контакты с ордынским агентом были разовыми, не нанесли интересам империи вреда и не повторятся. Я пришел сюда, потому что не хотел, чтобы кто-то принимал решения на основании этих бумаг поспешно или же недоброжелательно. В конце концов, я видел от вашей семьи только хорошее отношение и не хотел бы сходу проявить неблагодарность.

Вот теперь в устремленном на меня взгляде боярина появилась задумчивость.

— Вы что же, молодой человек, требуете от меня отчета в действиях моей семьи? — в голосе старика слышалась холодная насмешка, смешанная с угрозой.

Я развел руками:

—