Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис
Дальнейшего, как я подозреваю, не услышал и не понял никто из присутствующих, потому что для обычного слуха все происходило беззвучно. Но при этом так громко в психическом плане, что у меня чуть не лопнул мозг. Варгас, совершенно обнаженный, начал подниматься по лестнице. У него не было никакого оружия. Демон на троне тут же издевательски завопил: «Приветствую юного маркграфа Андраса! Бельфегор, владыка Пламени Бездны, передает тебе горячий привет».
Странно было бы ожидать, что Халфас не распознает, кто перед ним. Андрей продолжал свой подъем, игнорируя телепатические вопли быкоголового. Тот не унимался: «Где же твои прославленные мечи, Вороний Принц? Или надеешься заломать меня голыми руками? Ты был слабаком и таким же остался, и я принесу моему господину твою голову, но сначала пожру твое сердце».
Андрей совершенно не обращал на него внимания, как будто не слышал. А, может, и на самом деле не слышал. Мне не нравилось его состояние в последние дни, все эти взгляды в никуда, горячечные пятна лихорадки на скулах. И я все еще недоумевал, каков план? Что он собирается делать: испепелить демона, призвать легионы Воронов, поразить своей магией, извлечь из воздуха черный меч или меч золотой? И только когда он безропотно сам улегся на алтарь, до меня дошло.
Он с самого начала не планировал использовать демоническую силу. Он планировал пустить в ход Дар. Иначе зачем еще ему измерять мой «колодец»?
Волосы встали бы дыбом у меня на голове, если бы я не остался без них. Я вполне понимал, в отличие от идиота-Халфаса и других собравшихся здесь, чем это грозит. Вся разумная жизнь на Опале может исчезнуть за считанные минуты, если клинок вонзится в его сердце. А я? Может, у меня и был «колодец», и в теории я знал, что прорыв «инферно» можно остановить лишь другим «инферно», но меня ничему не обучали. Я все же заорал: «Все ко мне! Ко мне!», лихорадочно вспоминая, что я знаю об этом. Жрец в высокой митре уже занес нож. Мунташи и несколько других пленников метнулись ко мне, стражи завертели головами, жрецы вскинули руки в молитвенных жестах. Все было как в замедленной съемке.
Варгас рассказывал мне однажды. «Инферно», - говорил он, - вскрывается либо снаружи, при смерти носителя, либо изнутри». «Как?» – спросил я тогда. «Как если бы вы сами себя пырнули изнутри ножом, - ухмыльнулся он. – Ножом из самого плохого, что с вами случалось».
Мой мозг заметался, пока рука первосвященника с ритуальным кинжалом падала, мучительно медленно. Отец, как он порол меня на конюшне и называл «слюнтяем и слабаком», если я отказывался стрелять в лисицу или падал с коня? Мимо. Болезнь матери, страх за судьбу сестер? Нет. Смерть тех несчастных горняков, ожоги, раны, радиация, расстрел Мунташи? Недостаточно. Что же, что?
Нож рухнул вниз, и купол «инферно» распахнулся. Темнота в храме сделалась куда гуще, огонь светильников задымил и угас, ужас пополз от нефритовой лестницы и стен, ужас, в котором метались орущие крылатые твари и слышались людские крики… и тут я вспомнил. Последний взгляд Эрмин. Когда она перехватила повод моего идала там, во время бешеной скачки, чтобы вырвать у меня пистолет, как она смотрела черными горящими глазами, как прощалась… Теперь я точно знал, что прощалась. Я почувствовал, что грудь нестерпимо жжет изнутри, и в этом была печаль, и была боль, но куда больше злости. А потом я тоже прорвался».
Глава 6. Диаграмма Иcикавы
Тревоги-тревогами, а обед по расписанию.
Проснувшись, Мардук сполоснулся – вода наконец-то пошла, хотя и совсем ледяная – решил, что щетину можно еще не брить, и вкусил обильный завтрак. Все-таки вчера он потратил немало сил, таскаясь по городу, растряс благородный жирок, а это не дело. Он заказал экстра-большую порцию италийской лапши, щедро сдобренной чесночно-уксусным соусом с креветками и миску жареного лука. Большинство его знакомых женского пола при виде такой трапезы попадали бы в обморок, но ему ничего, нравилось. Панцири креветок задорно хрустели на зубах, неся в себе все элементы таблицы Гильгамеша и даже несколько новых.
Покончив с едой, он принялся размышлять, где бы добыть нужные сведения.
Никто так не болтлив, как старики. Бывшие жрецы в этом плане не исключение. При этом мало кто столь же сведущ, и, пускай стариков подводит память, ум их зачастую остается ясным. А еще они ничего не боятся. Даже смерти. Особенно смерти. Особенно если проживают в приюте Асклепия Милосердного, куда матушка Мардука лет десять назад пристроила своего дряхлеющего и не слишком любимого папашу. Сам он был инженером, а не жрецом, однако подружился с несколькими посвященными из храмов Астарота/Астарты и Бельфегора, охотно распивал с ними вечерами разбавленное вино, ел размоченные в воде фиги и играл в «двадцать квадратов» и в настольную игру из страны Чжунго, название и правила которой Мардук никак не мог запомнить. Кажется, пришла пора навестить деда.
Зайдя на рынок, Мардук запасся гостинцами. Орехи старикам не разгрызть, но вот медовые соты и сахарные коржики с корицей – самое то. По рынку сновали воришки, сонно бродили послеполуденные вялые покупатели, торгуясь за запеченные в глине свиные головы, винную бастурму и персики нового урожая, газетчики орали, навязывая последние номера «Нью-Вавилонской Пчелы» и «Вестника Бездны». Мардук заплатил полудрахму и взял номер, открыл, смутно ожидая увидеть отрывки из склепанного дядюшкой репортажа… центральные издания весьма любили растаскивать чужие материалы на цитаты, не указывая авторства. Однако на первых полосах красовалось нечто совсем иное. Это были размытые снимки, полученные Небесными Хорами с Опала. Увидев их, Пьецух чуть не выронил мешочек с гостинцами и добрых минут пять стоял, жадно вчитываясь в короткие комментарии под фотографиями. Как у него за это время не увели кошелек, непонятно. Дочитав, Мардук аккуратно свернул газету, запихнул в набрюшную сумку (заодно проверил – деньги пока не пропали) и ухмыльнулся. Шуилла из храма
