Сиротинушка казанская (СИ) - Номен Квинтус
Три попытки японцев высадить десант где-то на Ляодуне потерпели сокрушительный крах: к месту десантирования мгновенно подтягивались отряды саперов, буквально смешивающих десантников с грязью. Не увенчались успехом и попытки перейти туда через Корею сухопутным путем: эшелоны с патронами и минами из Борзи шли непрерывным потоком, а до границы боеприпасы быстро доставлялись уже грузовиками, с которыми японские солдаты ничего сделать не могли. Они, конечно, старались отправить русским в тыл «летучие отряды» кавалерии, но кавалеристы против пулеметов, установленных на каждом грузовике, «не играли»: машины-то колоннами передвигались и даже если японцам удавалось уничтожить пару водителей или пулеметчиков, оставшиеся русские солдаты быстренько (и гарантированно) нападавших отправляли к их японской богине.
Попытка японцев форсировать Ялуцзян тоже оказалась неудачной, а русские «концессионеры» четыре фактории, расположенные на корейском берегу реки, превратили в настоящие укрепрайоны. А так как к реке тут японцев ближе, чем на десять километров, не подпускали, то и перевозка любых грузов в эти фактории через реку особых трудностей не представляла. И там, в этих укрепрайонах, постепенно накапливались русские войска — пока что никаких активных действий не предпринимающие. И война к началу весны приобрела характер довольно странный: на море, кроме отдельных мелких прибрежных столкновений при японских попытках атак и высадки десанта, ничего не происходило, на суше тоже какое-то затишье наблюдалось и в течение марта боевые действия постепенно сходили на нет. Но не прекращались, а разведка сообщала, что японцы готовились к новому, уже «решительному» наступлению…
И Россия готовилась, только было совершенно непонятно, к чему. В Петербурге чиновники (что военные, что гражданские) примеряли на себя лавры победителей, среди промышленников шли подковерные битвы за военные заказы — в общем, все при деле были. Особенно «при деле» были французские дельцы, активно предлагающие «срочно выстроить» для российского флота новые корабли. И французские же банкиры, тоже предлагающие русскому царю свои ценные услуги по финансированию закупок французского оружия — но пока что там наибольших успехов достигли дельцы германские, успевшие за пару месяцев заключить контракты на поставку почти сотни пушек для береговых батарей — но они свой ценный товар продали все же не русской казне, а одной русской компании: с казной пока что ни у кого ничего хорошего не выходило.
Потому что министр финансов России Федор Густавович Тернер наотрез отказывался брать у французов кредиты: он искренне считал, что «на войну много средств не потребуется». Но так он считал не потому что был, скажем, глуп или недооценивал японскую армию и флот, а потому, что как раз деньги-то он считать умел очень хорошо и, пожалуй, лучше всех в стране знал, во что сейчас эта война казне обходится. Причем знал и во что она обходится казне русской, и в какую копеечку она влетает японцам — и был абсолютно убежден, что через год японцам просто станет не на что воевать.
И вся эта бодяга постепенно тянулась в столице до конца марта, а в начале апреля туда пошли телеграммы с сообщениями «о наступлении русских войск в Корее». Правда, телеграммы эти посылались корреспондентами столичных газет и к действительности отношения особого не имели — но они вызывали прилив энтузиазма у народа. И глубокое недоумение у властей…
Настолько глубокое, что император Николай специально у адмирала Алексеева запросил отчет о творящемся на полях сражений (и о «победах русского оружия», о которых писалось в газетах), но в ответ он получил лишь краткое сообщение, гласящее, что Евгению Ивановичу ни о каких победах ничего не известно, и на фронтах пока что сплошное затишье.
Конечно, Евгений Иванович слегка лукавил: ему уже несколько раз докладывали о том, что саперы генерала Оловцева превратили несколько отдельных небольших укрепрайонов вокруг факторий в сплошную свободную от японцев территорию, простирающуюся верст на двадцать, а то и тридцать от реки Язуцзян в сторону Кореи, то так как он понять не мог, как два полка могут «держать фронт» под две сотни верст, он на всякий случай этим рапортам не верил.
Но не верил он напрасно: там два полка могли и пятьсот верст держать: в горах передвигаться можно было лишь по довольно редким тропинкам (даже нормальных дорог почти в тех краях не было), то часто было и взвода достаточно, чтобы прикрыть десяток километров такого «фронта». Правда, взвод, вооруженный в достатке минометами и пулеметами, и обеспеченный боеприпасами «от пуза» — но тут и с оружием проблем особых не было, и с боеприпасами, да и с любыми припасами тоже: все необходимое даже по горным тропинкам было чаще всего несложно на мотоциклах доставить.
Ну а дальше все было просто: японцы-то воевали «по уставам», причем по каким-то причинам пользовались они уставами германскими — то есть перемешались по дорогам «маршевыми колоннами» — и оказалось, что накрыть такую колонну пулеметами из засады или приголубить ее во время построения в деревне из минометов довольно просто. А когда в очередной локации регулярные японские войска заканчивались, саперы эту локацию сами занимали и немедленно из нее новый укрепрайончик создавали: уж что-что, а землю рыть и брустверы строить с капонирами они умели туго. А тот, из которого они уже уходили, занимали солдатики уже обычных воинских частей — но и их на такие «вторые линии обороны» много не требовалось, так что творящееся в Корее казалось адмиралу Алексееву «очень недостоверным»…
А тем временем война вроде и продолжалась, но на большей части страны ее, казалось, никто и не замечал. Даже во Владивостоке почти никто ее не замечал: оттуда с наступлением весны начали изредка в рейды выходить корабли, пару раз японские корабли поблизости появлялись и даже японцы один раз город обстреляли, правда, без особого успеха: так, пару сараюшек развалили. Но это было довольно редким развлечением, а так в городе в основном шла «нормальная мирная жизнь». Не совсем мирная, но и военной ее тоже называть было бы неправильно: в городе торговля шла как всегда, товаров в магазинах было достаточно, да и настоящих развлечений хватало: даже театр работал «как обычно». И строго «по расписанию» заработал завод судостроительный, на котором началось строительство сухогрузов. А попутно там же началась и сборка суденышек поменьше: их там собирали из частей, отправляемых со Сретенской верфи. Суденышки тоже были сугубо гражданскими, в документах они именовались «морскими моторными шхунами» — однако со шхунами их роднило лишь предназначение и, возможно, размер: эти стальные суденышки могли перевозить до трехсот тонн разных грузов в трюмах, причем в движение их приводили небольшие паровые турбины мощностью около пятисот лошадиных сил. Понятно, что раз это были именно шхуны, на них и мачты для парусов имелись (по две штуки), деревянные — но из-за острого дефицита парусины во Владивостоке паруса на суденышки даже не грузили.
И вот эти стальные шхуны как раз в море выходили, начиная с середины апреля, постоянно — ими много чего в разные места перевозилось. И среди горожан каждый раз начинались споры относительно того, сможет ли эта шхуна благополучно вернуться обратно, ведь в море японцы-то на самом деле плавали как у себя дома. Но вот капитаны этих шхун (в основном набранные в портах европейской части страны из отставных мичманов) такого исхода вообще не опасались: у японцев просто не было кораблей, способных эту шхуну в море догнать. И они же и насчет парусов нисколько не волновались: с парусами такая посудина только медленнее плыть будет, а на случай поломки турбины на судне имелся и «аварийный» керосиновый мотор в семьдесят сил, на котором до какого-нибудь берега всегда добраться можно. А мачты — они нужны, чтобы «высоко сидеть, далеко глядеть»…
Таких небольших «шхун» за заводе собирали по две в неделю, а вот больших сухогрузов там намечалось строить по шесть, а то и по десять штук за год. И к маю их уже три штуки заложили: бельгийцы как раз три эллинга со стапелями и выстроили. Но как раз на заводе, казалось, вообще о войне не думают: вокруг вроде как люди воюют, а на заводе принялись новые цеха строить. Отвлекая, между прочим, народ от дел военных — хотя в городе вообще, казалось, никто не понимал, что именно в военных целях делать-то нужно. Разве что солдатики срочно тянули электрическую линию от новой электростанции (как раз на «бельгийском» заводе и установленную) к береговым батареям, а еще солдаты строили на окраине города новые казармы. Но последнее было всем понятно: во Владивостоке восемьдесят процентов населения как раз солдаты и составляли… теперь уже поменьше, на «бельгийский завод» много люда понаехало и постоянно новые жители туда прибывали — в жилой городок при заводе устроенный, но если этих не считать…
