Не по гайду - Константин Горюнов

Сила ради силы — это путь маньяка или эпичного злодея. Сила ради защиты тех немногих, кому ты небезразличен, — это уже нечто другое. Это ответственность. Тяжёлая, неудобная, но... дающая смысл.

«Антигайд, дополнение, — думал я, глядя на спящих у потухшего очага товарищей. — Пункт 7: Выжить в одиночку можно. Но чтобы жить ... нужны те, за кого страшно. И ради кого становишься сильнее не из страха, а из злости на тех, кто эту жизнь пытается отнять.»

Ложь, маски, постоянное бегство — всё это было непосильным трудом. Но это был наш труд. И он того стоил. Потому что в конце очередного дня, забившись в очередную дыру, мы всё ещё были вместе. И это значило, что мы всё ещё живы. И всё ещё опасны для тех, кто решил, что у нас нет права на существование.

Глава 15: Аукцион магических артефактов (и душ)

Информация о «Лотусном Базаре» пришла через шестые руки, обросла слухами и предостережениями. Чёрный аукцион, который раз в лунный цикл собирал тех, кому нужны были вещи, о которых не спрашивают в приличных магазинах. Артефакты тёмного происхождения, украденные реликвии, контрабандные ингредиенты, а иногда — и услуги весьма специфического свойства. Именно там, по слухам, должен был появиться «Якорь Безмолвия» — кристалл, способный стабилизировать область пространства, сделать её невосприимчивой к магическому сканированию. То, что нам было нужно для создания постоянного, по-настоящему безопасного убежища.

Добыть приглашение было первой задачей. Лерисса, используя весь свой дар внушения и чтения мыслей, провела ювелирную работу с одним полупьяным коллекционером запрещённых томов в портовом кабаке. Через час у нас в руках был кусок чёрного обсидиана с выгравированным символом — цветком лотоса с каплей крови вместо росы.

Проникнуть на сам аукцион было сложнее. Он проходил не в каком-то здании, а в карманном измерении, вход в которое открывался только в определённом месте в определённый час. Мы с Лериссой (Гром остался сторожить наш временный лагерь — его маскировка на такое мероприятие не потянула бы) стояли в грязном переулке Стальгорна, когда в полночь стена перед нами заколебалась, как мираж, и в ней проступила тёмная арка. Стражники у входа — не люди, а два безликих голема из чёрного камня — проверили наши обсидиановые медальоны и молча пропустили внутрь.

Внутри... это было что-то. Пространство, похожее на оперный театр, но высеченное из чёрного мрамора и теней. Ложи уходили ввысь, скрытые за полупрозрачными занавесками, за которыми угадывались лишь силуэты. Главный зал был заполнен фигурами в масках и плащах — от простых кожаных до причудливо-дорогих. Воздух вибрировал от приглушённых переговоров, шепота и тяжёлого, сладковатого запаха наркотических благовоний. Здесь не было имён. Только жажда и возможность.

Мы с Лериссой заняли места в заднем ряду, стараясь выглядеть частью обстановки. На сцене, освещённой холодным, синим светом, уже шли торги. Аукционист... он был произведением искусства. Демон, но не рогатый и копытный монстр, а существо андрогинной, изысканной красоты в идеально сидящем фраке. Его кожа отливала перламутром, волосы были цвета воронова крыла, а глаза — полностью золотыми, без зрачков. Он говорил голосом, похожим на шёлк, скользящий по лезвию ножа. Его звали Астарот, и он вёл торги с холодной, безупречной вежливостью, которая была страшнее любой угрозы.

Лоты проходили один за другим: запечатанная скрижаль с забытым языком, ампула с кровью древнего дракона, услуги наёмного убийцы-призрака... Цены взлетали до небес, платясь золотом, драгоценными камнями, а иногда — чем-то более эфемерным: «годом без снов», «памятью о первом поцелуе», «обетом молчания на десятилетие».

Наш лот — «Якорь Безмолвия» — появился под номером семнадцать. Его вынесли на бархатной подушке. Кристалл размером с кулак, мутный, серый, казалось, поглощал свет вокруг себя. Именно то, что нужно. — Лот семнадцать, — возвестил Астарот. — Артефакт незавершённого творения. Стабилизирует локальную реальность, делает её... неинтересной для любопытных взглядов. Начальная цена — сто золотых крон, или эквивалент в мана-кристаллах.

Торги начались. Цена быстро взлетела до пятисот крон. Для нас эта сумма была неподъёмной. У нас было только то золото, что удалось скопить за время работы у Гримма, да пара мелких артефактов, которые я создал в тайне. Мы могли предложить не больше трёхсот. Наш план был прост: если не купить — украсть. Но украсть у Астарота в его же владениях было равносильно самоубийству.

И тут я заметил кое-что. Астарот, объявляя каждый лот, не просто называл цену. Он... оценивал покупателя. Его золотые глаза скользили по залу, будто взвешивая не только кошелёк, но и намерение, жадность, готовность платить. Он был не просто аукционистом. Он был диагностом душ. И он любил интересные сделки.

Когда цена на «Якорь» перевалила за семьсот крон и основные игроки выдохлись, я поднял руку. — Триста крон, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но без вызова. — И кое-что ещё.

В зале наступила тишина. Все взгляды (и золотые глаза Астарота) устремились на меня. — Триста крон — сумма смехотворная для этого лота, — мягко заметил Астарот. — Что за «кое-что ещё» вы предлагаете, уважаемый гость?

— Рассказ, — сказал я. — Рассказ о том, как можно проиграть, даже выиграв.

Интрига витала в воздухе. Астарот слегка склонил голову набок. — История — валюта рискованная. Её ценность субъективна. Но... я слушаю.

Я не стал рассказывать о себе. Я рассказал аллегорию. О бармене, который заключил пари с демоном на свою душу. Пари было простым: демон даёт бармену бездонный бочонок эля, а бармен должен за ночь продать из него столько, чтобы наполнить золотом целую кружку. Демон согласился, уверенный, что бармен проиграет — ведь даже самый жадный посетитель не выпьет за ночь столько. Но бармен... он не стал продавать эль. Он поставил бочонок на стойку с табличкой «Бесплатно для тех, кто купит самый дорогой напиток в заведении». И той ночью его бар ломился от народа, скупившего весь его дорогой запас виски и коньяка только ради бесплатного эля. Золота он набрал с лихвой. Демон проиграл, но, выполняя условия пари, оставил бармена в живых. «Мораль, — закончил я, — в том, что самый страшный контракт можно обратить в свою пользу, если понимать его букву,