Расцвет империи (СИ) - Старый Денис

— Кто же надоумил Петра Алексеевича на столь великий шаг? — удивился я и тут же осекся, краем глаза заметив, как густо покраснела сидевшая рядом Тереза Кунегунда. — Да неужели вы, прелестное создание, смогли убедить нашего упрямого императора?

Я был искренне поражен. А еще — сделал в уме серьезнейшую зарубку: нужно во что бы то ни стало взять под контроль и лично повлиять на дальнейшее образование этой невероятной девочки.

Дело в том, что в последнее время Пётр Алексеевич зачастил в дом Марики Казимиры, но не для того, чтобы видеть бывшую польскую королеву, а проводя долгие часы в беседах с Терезой. И нет, к счастью, учитывая юный возраст девочки, император не выказывал к ней ни малейшего плотского влечения. Это было исключительно интеллектуальное очарование. Можно поспорить еще, что сильнее.

Что до плотских утех… Тут русский царь разошелся не на шутку, став тем еще неутомимым ходоком. Примерно раз в полгода он с легкостью менял очередную полногрудую пассию из Немецкой слободы.

Андрей Артамонович Матвеев, денщик и секретарь Петра Алексеевича, на этот счет недавно вполне серьезно, без тени улыбки, предлагал прописать в государственном бюджете Российской Империи отдельную статью расходов на «амурные отступные государя».

Ведь расставался Пётр всегда по-богатому, с царским размахом. Дарил золото, осыпал бывших любовниц бриллиантами. Слава Богу, что отдаривался он только откровенными деньгами и драгоценностями, а не раздавал в порыве страсти государственные земли, поместья или министерские должности. На это у него ума хватало — и в этом я не без гордости видел свою прямую заслугу, плод моих долгих внушений.

Как же я когда-то был наивен, полагая, что смогу перевоспитать Петра, сделать из него верного однолюба. Впрочем, кто знает, как повернется жизнь. Ведь он не любил своих пассий в том возвышенном, духовном понимании этого слова. Он их просто пользовал, направо и налево, удовлетворяя звериную мужскую природу.

Мне же оставалось только держать руку на пульсе и регулярно подсылать к его двору доверенных медиков — чтобы те зорко следили за здоровьем девиц и, не дай бог, не допустили появления нежелательных бастардов, способных в будущем взорвать империю изнутри.

Я отогнал эти прагматичные мысли и с теплой улыбкой повернулся к смущенной Терезе Канегунде.

— Не желаете ли, сударыня, — мягко обратился я к ней, — чтобы мы с вами, пока я еще нахожусь здесь, в Москве или в Преображенском, вплотную позанимались науками? Ваш ум требует достойной огранки. Смею надеяться, что тот самый ювелир.

Девочка подняла на меня сияющий взгляд, но тут же скромно потупила глазки, нервно теребя кружевную оборку платья.

— Я не смела и мечтать о таком предложении, князь… — тихо, но с явным восторгом в голосе ответила она. — Для меня честь заниматься с самим наставником императора. Может и смогу узнать лучше те науки, к которым пристрастился его величество.

«Дай Бог! Дай Бог!» — мысленно произнес я, глядя на Терезу.

Девочка и впрямь росла поразительно смышленой. В ее чертах уже сейчас угадывалась порода, и, судя по всему, в ближайшие годы она обещала расцвести и стать женщиной если не огненной, сжигающей красоты, то уж точно невероятно очаровательной. Если уж сейчас, в ее юные годы, вечно спешащий Петр находит интерес в беседах с ней, то кто знает…

Возможно, в будущем эта маленькая Кунегунда сможет стать изящной, но несокрушимой опорой для российского трона. Оставалось лишь держать руку на пульсе и следить, чтобы она действительно стала соратницей императора, а не втянула его в те пустые, напудренные глупости, которые сейчас, словно чума, начинали расползаться по Европе в угоду наступающему пошлому «галантному веку».

— Алексей растет необычайно смышленым мальчиком, — мягко произнесла Мария Казимира, деликатно меняя тему и вырывая меня из геополитических размышлений.

— Оба моих сына подают большие надежды. Уверен, они будут весьма способны и в науках, и на поприще государевой службы, — ровным тоном заметил я, намеренно не разделяя мальчишек.

— Ну да, Петруша тоже большая умница, — ее взгляд потеплел. Она отложила серебряную десертную ложечку и, понизив голос, добавила: — Признаться… чего уж нам здесь скрывать, князь? В этой комнате все знают тайну. И я искренне рада, что всё обернулось именно так. По крайней мере, я имею бесценную возможность изредка видеть своего сына, держать его за руку и наблюдать за тем, как он взрослеет.

Она вдруг осеклась, словно испугавшись собственной откровенности, и ее спина снова приобрела королевскую осанку.

— Но вы не беспокойтесь. Все наши договоренности незыблемы и будут соблюдены до последней буквы.

— В этом я никогда не сомневался, Ваше Величество, — я склонил голову в легком поклоне и решил перевести разговор в более безопасное и созидательное русло. — А не хотите ли все же обсудить со мной проект той самой Художественной Академии с большими выставочными залами? Признаться, у меня в столе лежат чертежи грандиозного дворца, спроектированного специально для этих нужд. И если звезды сойдутся, а император даст добро, я найду на это личные средства.

Эффект был мгновенным. Тяжеловесная напряженность испарилась. На удивление, к разговору живо подключились все, включая мою Анюту. Столовая превратилась в импровизированное архитектурное бюро: мы с жаром обсуждали фасады, колоннады и то, как эта Академия должна возвеличить Россию, заставив Париж и Рим признать нас новым, сияющим культурным центром мира.

Именно в этот момент, в самый разгар спора о том, как правильно выстроить свет в галереях, я краем глаза уловил едва заметное движение. Тяжелая дубовая дверь слегка приоткрылась, в щели на секунду мелькнул знакомый нос Игната, и створка тут же бесшумно захлопнулась.

Это был наш старый, проверенный знак. Появились новости. Очень важные, не терпящие отлагательств новости, которые мне следовало узнать прямо сейчас, не дожидаясь, пока высокие гости покинут усадьбу.

Да и покинут ли? За окном уже сгущались синие сумерки, и я, как гостеприимный хозяин, собирался, как и в прошлый раз, предложить бывшей польской королеве переночевать у нас. И что-то мне подсказывало, что она весьма искусно и намеренно тянет время за столом, дожидаясь этого предложения.

Причина ее нежелания уезжать в Москву на ночь глядя носила имя Касем. Нынче ставший подполковником, уже официально признанным государем.

Около месяца назад, с великодушного позволения Марии Казимиры, я пригласил его — своего лучшего командира — за наш общий стол. Скрыть от королевы тот факт, что я принимал самое деятельное, хоть и теневое, участие в гражданской войне в Польше, было уже невозможно.

О рейде и о роли в защите Ружан огромного русского отряда в тех краях не шептался только ленивый. Да я и не собирался играть в прятки, тем более что выяснилась пикантная деталь: сама Мария Казимира в той резне симпатизировала группировке Сапеги.

Вот я и усадил за стол человека, который своими саблями, а скорее кинжалом и порохом, хоть и не добыл Сапегам чистую победу, но уж точно не дал им проиграть, сражаясь в отчаянном меньшинстве.

Ужин тогда прошел прекрасно. А на следующее утро Игнат, с каменным лицом преданного слуги, доложил мне интересную деталь. Оказалось, что кровати в нашем гостевом домике сделаны на совесть — они с честью выдержали натиск страстного степняка Касема и, как выяснилось, еще более страстной особы королевских кровей.

К чему приведет этот внезапный роман — я пока не знал. Очередная мимолетная интрижка в духе времени или что-то большее? Возражать я не стал. Разве что слегка досадовал, ведь в моих планах было найти Касему правильную, выгодную жену из знати, чтобы намертво привязать этого талантливого волкодава к себе надежными родственными веревками. Но, видимо, пока придется подождать. Пусть тешится.

Я аккуратно отодвинул свой стул и поднялся, возвращаясь к реальности.

— Милые дамы, — я окинул их извиняющимся взглядом и галантно поклонился. — Прошу меня простить, но я вынужден вас ненадолго покинуть. Дела Империи, увы, не признают расписания ужинов.