Бастард Александра 4 (СИ) - Емельянов Дмитрий Анатолиевич D.Dominus

Правда, если уж быть совсем честным, то кроме всего уже перечисленного в моем отношении к «единокровному брату» есть еще и некий мистический аспект. Мне не дает покоя мысль, что согласно той Истории, которую я учил в школе, в ближайшие два года от руки убийцы должны погибнуть и Геракл, и Александр. Тяга Судьбы свернуть на проторенную дорожку и сгладить возникшие из-за моего вторжения несоответствия мне хорошо известна. Как повернется история на этот раз? Предсказать не возьмусь! Что, если я погибну, а Александр останется в живых? Почему бы и нет? Ведь Кассандр мертв, а я не собираюсь его убивать. Тогда Великое царство может достаться ему, и это еще один подспудный повод побыстрее начать закладывать в его голову правильные принципы.

С такими мыслями в голове схожу по трапу, и сразу же у борта меня встречает Эйрена. Целую ее в подставленные губы, с умилением любуюсь ее необъятным животом, а затем показываю на Александра:

— Вот принимай пополнение!

Жена с любопытным недоумением смотрит на мальчишку, еще не понимая, кто это, собственно, такой. Парень же церемониально, со сдержанным почтением, приветствует Эйрену, а я поясняю:

— Мой единокровный брат и царь Македонии Александр IV.

Я намеренно опускаю Грецию и Фракию из титула брата, хотя, согласно договору о разделе, они отошли под его руку. На сегодняшний день де-факто эти области ни мне, ни, тем более, ему не подчиняются, а стало быть, могут и не упоминаться. Еще будучи в Пелле, я дал указание изъять все оригиналы и копии договора из доставшейся нам канцелярии Кассандра, дабы потом, когда я-таки покончу с Лисимахом, Деметрием и прочими, вопрос о статусе этих земель уже не поднимался. В моих планах братцу хватит и одного титула.

После моего пояснения во взгляде Эйрены прорезалась явная неприязнь, а ее правая рука автоматически легла на живот, будто она почувствовала незримую угрозу от неожиданного родственничка. Тяжело вздохнув, она ответила Александру легким кивком, не став утруждать себя излишней вежливостью.

В этот момент мой взгляд уперся в стоящего за спиной жены горбуна. Тот скалится мне в ответ счастливой улыбкой идиота, а у меня в голове вновь всплывает рассказ Гуруша о необычайной силе и хладнокровии этого шута.

Под влиянием этого воспоминания непроизвольно киваю на горбуна.

— Зачем он тебе? — Мой взгляд быстро перескакивает на лицо Эйрены, пытаясь уловить хоть какой-нибудь признак тревоги, но жена лишь равнодушно пожимает плечами.

— Сократес?!. — Ее глаза прошлись по лыбящемуся лицу шута, не отразив ни единой эмоции. — Да незачем, просто привыкла. Он со мной с детства, и порой бывает забавным.

В ответ горбун запрыгал с ноги на ногу и счастливо затараторил, как попугай:

— Сократес забавный, забавный!

В этот момент расступившаяся толпа встречающих пропустила на причал позолоченные носилки с балдахином из дорогущей багряной ткани. Шестеро запыхавшихся рабов аккуратно поставили их на мраморные плиты, и оттуда выпорхнула Барсина. На ходу поправив тяжелую прическу и платье, она поспешила ко мне навстречу. Словно не замечая ненавистную невестку, она едва уловимым движением оттерла ее в сторону и протянула ко мне руки:

— Сынок! Как я счастлива тебя видеть! Дай же мне обнять тебя!

Краем глаза отмечаю, как, зло прищурившись, Эйрена все же уступила место свекрови и, чуть склонив голову, позволила Барсине повиснуть у меня на шее.

Потискав меня в объятиях, та вдруг отстраняется и восклицает так, чтобы слышали все собравшиеся:

— Герой! Настоящий герой! Я всегда знала, что в славе ты превзойдешь своего отца!

В этот момент она заметила спрятавшегося у меня за спиной Александра и подняла на меня вопросительный взгляд.

— А это еще кто?

С легкой улыбкой подталкиваю мальчишку вперед:

— Прошу любить и жаловать: царь Македонии Александр IV!

— Сын Роксаны⁈ — С почти мистическим ужасом Барсина отшатнулась от паренька, как от исчадия ада.

Награждаю «мамочку» осуждающим взглядом, но та все равно не считает нужным сдерживаться.

— Я вижу, Геракл, у тебя просто нездоровая тяга собирать в своем доме всяких ядовитых гадов. Сначала Птолемеевскую гадюку пригрел, теперь крысеныша Роксаны в дом притащил.

Она бросила презрительно-брезгливый взгляд на мальчика, и тот вновь испуганно прижался к моей ноге. Я же, нагнувшись к самому «мамочкиному» уху, шепчу ей с улыбкой:

— Всегда обожал образность и живость твоих выражений, но ты все-таки поосторожней, ведь царя оскорбляешь. А вдруг запомнит⁈

— Да пусть помнит! — Барсина отмахнулась как от неважного, а затем, нагнувшись к мальчишке, состроила ему страшную гримаску. — А если забудешь, то я тебе обязательно напомню, кто я есть и почему меня стоит бояться!

Очень довольная собой «мамочка» выпрямилась, а я смотрю на сжавшуюся фигуру парня, на его полные слез глаза и думаю:

«Да уж, не боец! И в кого он такой? Точно не в отца!»

На этом решаю свернуть семейную часть встречи и веду мальчишку к ждущим нас лошадям. Уже издали, узнав меня, Софос радостно заржал и порывисто затоптался на месте. Стремянной чуть ли не повис на узде, пытаясь его сдержать, но я останавливаю его:

— Да погодь ты! Дай ему друга встретить!

Тот ослабил поводья, и Софос сразу же ткнулся мордой мне в лицо, словно бы ощупывая своими теплыми губами. Удовлетворившись самым детальным обследованием, он довольно всхрапнул и ткнул меня в плечо: мол, а где гостинцы?

— Не боись! Будет тебе угощение! — Наглаживая большую лошадиную голову, протягиваю руку назад, и Феодот вкладывает мне в ладонь заранее подготовленное яблоко.

С недавних пор он — новый глава моей охраны. За последние месяцы я как-то уже привык к этому уверенному и по-солдатски педантичному человеку, но назначил его главным телохранителем не из-за этого. Просто подумал, что моей охране нужна новая кровь. Арета в тюрьме, а охраняют меня по-прежнему ее подчиненные. Это неправильно! Тут либо ее возвращать, либо подчиненных расформировывать. Поэтому я решил так: пусть Феодот посмотрит на них своим суровым взглядом синтагматарха и решит, кого оставить, а кого гнать взашей.

Пока Софос жует, я оборачиваюсь назад, и мои глаза вновь упираются в горбуна. Его сияющая глуповатым довольством рожа невольно рождает у меня здравую мысль.

«Времени в обрез, так что затягивать с допросом нельзя, — взгляд на автомате перескакивает с шута на огромный живот Эйрены, и у предыдущей мысли появляется дополнение: — но так, чтобы жена не узнала и не истерила раньше времени».

Бросаю взгляд на Феодота и вижу, что от него не укрылась моя озабоченность. Он вслед за мной посмотрел в сторону скачущего вокруг Эйрены шута, а я, перед тем как сесть на коня, склоняюсь к самому его уху:

— Сегодня ночью доставь ко мне этого горбуна, но так, чтобы ни одна живая душа об этом не проведала.

Глава 16

Столица Восточного царства Гераклея Великая, начало августа 311 года до н.э.

Вхожу в комнату и в желтом свете четырех свечей вижу лежащего на полу человека с мешком на голове.

Недоуменно оборачиваюсь к Феодоту.

— Мешок-то зачем?

Тот пожимает плечами.

— Да так, на всякий случай! Ты сказал, чтобы ни одна живая душа не узнала, а этот хоть и карла, но все ж тоже тварь божья.

Такой буквоедский педантизм Феодота мне по душе, но про себя я не сдерживаю иронии.

«Ну, это-то, пожалуй, лишнее!» — усмехнувшись, киваю ему на пленника.

— Сними!

Пока Феодот стаскивает с головы Сократеса мешок, я беру табурет и ставлю его рядом. Сев, закидываю ногу на ногу и в упор рассматриваю горбуна. Тот ошарашенно крутит головой, стараясь понять, что происходит и где он сейчас, но в его движениях я не нахожу дерганой суеты того, кто в глубине души осознает за собой вину.

«Одно из двух, — мысленно ставлю диагноз, — либо он чист как ангел и совсем не чувствует за собой никакого греха, либо у него железные нервы».