Бастард Александра 4 (СИ) - Емельянов Дмитрий Анатолиевич D.Dominus

Горбун тем временем уже совсем очухался.

— Какого демона⁈ Да вы знаете кого… — посыпалась было ругань, но тут его взгляд уперся в меня, и голос разом осекся.

— Великий царь? — с неподдельным изумлением процедил он и тут же бухнулся на колени.

— Да простит Господин мой невежество рабу своему Сократесу! — затараторил он живо. — Ведь не узнал со слепу! Глазами-то я слаб совсем стал. Да простит мне…

Поморщившись, обрываю его на полуслове.

— Не вопи! — И тут же встречаю уставившийся на меня напряженный взгляд. — Сейчас я задам тебе один вопрос, и если твой ответ меня устроит, то ты выйдешь отсюда живым и невредимым. А ежели нет…

Не заканчиваю предложение, поскольку вижу, что горбун отлично понял: его жизнь в этот момент повисла на волоске. Он съежился, не спуская с меня глаз, — мол, я весь во внимании, спрашивай.

Держу его в напряжении еще пару мгновений, а затем произношу тихо, но с ледяной ноткой в голосе:

— Кто приказал тебе убить Далину?

— Кого⁈ — Лицо горбуна искривилось в искреннем непонимании. — Да простит меня Великий царь…

Вновь жестко обрываю его и давлю, повышая голос:

— Полтора года назад в поместье Римала ты убил дочь Антигона! Кто приказал тебе сделать это? Отвечай!

Глядя мне прямо в глаза, Сократес отчаянно захлопал ресницами, пытаясь вникнуть в суть того, что ему предъявляют, и вдруг его лицо искривилось радостной гримасой:

— Я вспомнил! Я вспомнил, о чем говорит Великий царь! Точно, помню тот день: весь двор целую неделю стоял на ушах, все только и говорили, что кто-то убил царскую наложницу.

Молча упираюсь в него ледяным взглядом, но морщинистое лицо горбуна продолжает светиться от счастья:

— Я почему запомнил! — радостно затараторил он. — Ведь за день до того моей госпоже, Великой царице Эйрене, принесли целую корзину персиков, а госпожа чувствовала себя неважно и отдала ее мне. Потому что знает, что я этот фрукт страсть как люблю.

— Короче! — рявкаю на разговорившегося пленника, но тот, словно не слыша, все так же бормочет с блаженным выражением лица.

— Вот уже не думал я тогда, страдая на горшке, что сии мучения жизнь мне спасут когда-нибудь. — В тот же миг, увидев мои грозно сдвинутые брови, он опомнился: — Я же и говорю: сожрал я эти персики как раз в вечер до того дня, а следующий рассвет встретил уже сидючи на горшке, и весь день из меня вытекали те фрукты вместе с жизненными соками. Чуть не сдох! Хвала Олимпийским Богам, что позволили еще пожить…

Сократес закатил глаза к небесам, но я не даю ему отвлечься.

— Кто-то может подтвердить твою байку? — вкладываю в вопрос жесткое недоверие, но в душе уже не сомневаюсь — горбун не врет.

— Дак кого хошь спросите! — Сократес совсем расслабился. — Хоть госпожу царицу, хоть служанок ее или рабынь. Меня весь день звали — и к госпоже, и еще много куда, и все кричали про убитую наложницу. Я потому и день тот запомнил, ведь я так от горшка отойти и не смог.

Мрачно смотрю на шута, потому как уже очевидно, что моя надежда выйти на заказчика убийства Далины пошла прахом. Сказать, что я разочарован, — это ничего не сказать. Хочется вскочить и заорать во все горло, а лучше схватить меч и рубить, рубить, рубить!

Видимо, взгляд у меня в этот момент такой, что горбун отшатнулся и испуганно прикрылся руками.

— Я ж ничего худого… Помилуй, Великий царь!

Сжавшись, Сократес замер в ожидании удара, но поскольку ничего такого не последовало, то через пару мгновений он настороженно приоткрыл один глаз. Увидев меня по-прежнему сидящим, а грозного Феодота — стоящим у дверей, он приободрился, и на его лице вновь появилось привычное выражение блаженного идиота.

Я уже понял, что маску придурковатого дурачка горбун цепляет на себя как профессиональный костюм шута, а на деле и с памятью у него все в порядке, и с мозгами. Пользы от этого знания мне никакой, поскольку шут, явно, говорит правду, хоть проверить, конечно же, стоит.

Обдумав все, оборачиваюсь к Феодоту и киваю на пленника:

— Развяжи его и пусть убирается.

— Да, мой царь! — Феодот шагнул к горбуну, и тот, еще не веря в свое счастливое освобождение, настороженно протянул ему свои связанные руки.

Повозившись пару мгновений, Феодот развязал узел и смотал веревку. Сократес тут же начал разминать затекшие кисти, а я все еще сижу, думая о том, что расследование вновь зашло в тупик.

В этот момент, словно вдруг вспомнив о чем-то, горбун прекратил мять руки и озадаченно почесал свой патлатый затылок.

— Возможно, я еще пожалею о том, что сейчас скажу, — он уставился на меня напряженно-выжидательным взглядом, — но Великий царь был так добр к несчастному калеке…

Замолчав, Сократес отвел взгляд и склонил голову, давая понять, что не прочь был бы получить гарантии того, что излишняя болтливость не пойдет ему же во вред. Это еще раз подтверждает мне, что горбун не так прост, как хочет казаться.

В наступившей тишине бросаю прямо в прищуренные глаза горбуна:

— Говори, не бойся! Что бы я ни узнал, тебя не тронут.

На это тот склонился еще ниже:

— Не знаю, будет ли это интересно Великому царю или нет, но незадолго до того злосчастного утра я, вроде бы, уже слышал имя дочери Антигона.

— Где⁈

Слетает у меня излишне эмоционально, а Сократес уже начал говорить более раскованно:

— Как-то за день или за два до того перебрал я лишнего в шинке у сирийца Дустара. Госпожа царица милостью своей одарила меня драхмой, ну так я и спустил ее в тот же вечер. В питии, признаюсь честно, я несдержан, да и деньги шальные, можно сказать, с неба упали. В общем, был я щедр и поил в тот вечер всех подряд, кто готов был разделить вино и хлеб с таким уродом, как я.

Я терпеливо жду, когда Сократес перейдет к сути, и не перебиваю, а тот продолжает:

— В какой-то момент в шинок вошел парень… — Горбун задумчиво потискал свой широкий подбородок. — Видно было сразу, что не из бедных. Синий гиматий из дорогой финикийской шерсти, кожаные сандалии, ну и вообще ухоженный такой. Я бы и не заметил: вошел и вошел, мало ли кто у Дустара бывает, только вот один из тех, кто сидел рядом со мной, глянул на него и зло так прошипел: «А этому-то что здесь надо?»

— Уж не помню почему, — горбун озабоченно наморщил лоб, — но мне вдруг стало любопытно, и я возьми да спроси: «Кому?» А тот пропойца голову поднял и пальцем в вошедшего-то и тыкнул: «Да вон этому, Акретиону!»

Тут горбун шмыгнул своим большим мясистым носом и утер его тыльной стороной ладони.

— Мужик тот разговорчивым оказался, его прям не унять было. Мне-то без разницы, но коли уж я сдуру полюбопытствовал, то пришлось слушать, а тот нежданному интересу обрадовался и давай втирать мне про свою жизнь. Слушал я так, вполуха, но вот сейчас вспомнил, что тот говорил, будто служил когда-то конюхом у Антигона, а этот Акретион был в лучших друзьях у сына его Деметрия.

Видимо, в этот момент мой взгляд напомнил Сократесу, что терпение царя не безгранично, и тот затараторил быстрее:

— Я к чему все это говорю… Ведь тогда-то я и услышал имя Далины. Мол, этот Акретион, будучи вхож в дом Антигона, влюбился в нее и просил друга Деметрия замолвить за него слово перед отцом.

Тут горбун бросил опасливый взгляд на меня, и, поняв его правильно, я подтверждаю еще раз:

— Говори все как есть, не бойся!

— Так этот пропойца сказывал, что между дочкой Антигоновской и этим Акретионом такая любовь вспыхнула, прям пожар. — Горбун было сально осклабился, но, глянув на мое мрачное лицо, тут же посерьезнел. — В общем, Деметрий попросил у отца за друга, а тот разгневался — и на сына, и на дочь: мол, не в свое дело они лезут. За кого Далина пойдет — это лишь ему, Антигону, решать. В общем, всем досталось, а бедолагу Акретиона выгнали со двора взашей: мол, не на тот каравай ты рот раззявил, едва собак на него не спустили.

Сократес замолчал, вновь схватившись за свой нос, а я сижу и жду продолжения, не веря, что горбун потратил мое время лишь ради этой шекспировской истории.