Долгожданная - Хелен Гуда

— Я остаюсь, — как бы мне не было больно, как бы не кровоточило мое сердце, я хотела взглянуть им в глаза. — Я хочу увидеть их и поговорить.

— Хорошо, иди за светом, — велит мне хранитель и передо мной открывается коридор в конце которого виднеется небольшое свечение. “Свет в конце тоннеля” — подкинул мне мозг забавное сравнение. Видимо он так со стрессом пытался справиться и мыслить рационально. Мне сейчас как никогда нужно рассуждать здраво. Я все шла и шла, не понимая когда этот коридор завершится. Он оборвался очень резко. Шаг и вот я в зале с колоннами и с алтарем в центре. С одной стороны из такого же коридора показался Каэл, из другого Равен. Они смотрели на меня с тоской, а потом перевели взгляды друг на друга и их лица исказились от ненависти и злобы.

Шок сковал меня, превратив в статую посреди зала. Я ожидала увидеть их обоих, полных раскаяния или, возможно, отстраненными и виноватыми. Но то, что я увидела, было гораздо страшнее. Злоба. Чистая, неприкрытая злоба, от которой веяло могильным холодом.

Не успела я и глазом моргнуть, как Каэл и Равен сорвались с места, словно два хищника, учуявших добычу. Их движения были молниеносными, полные ярости и ненависти, направленной друг на друга. Прежде чем я успела вымолвить хоть слово, они столкнулись в центре зала, и началась битва.

Звон стали их мечей, рычание, полные проклятий — все смешалось в оглушительный какофонии. Их лица исказились, превратившись в маски гнева. Каэл обрушивал на Равена град ударов, в каждом из которых чувствовалась жажда мести и ревность. Равен блокировал удары с не меньшей яростью, его глаза горели черным огнем.

— Предатель! — кричал Каэл, обрушивая очередной удар на Равена. — Как ты мог? Как ты мог предать нас обоих?!

Равен презрительно усмехнулся, отбивая его атаку.

— Это ты предал нас, Каэл! Ты всегда был слабаком, неспособным принять тьму! Ты недостоин Миланы!

Они сыпали друг на друга обвинениями, словно ядовитыми стрелами, каждый удар меча сопровождался болезненным признанием или упреком. Я смотрела на них, оглушенная и ошеломленная. Что происходит? Почему они так себя ведут?

И тут меня осенило. Слова Хранителя, его предупреждения, картины предательства, которые он мне показал… это была ложь. Тщательно спланированная, искусно исполненная ложь, призванная разобщить нас, разрушить нашу связь. Они не предали меня. Они были обмануты, как и я.

Как могли мы, люди, которые поклялись заботиться друг о друге, позволить так легко себя одурачить? Вина хлынула на меня, как ледяная вода. Я должна была увидеть, должна была почувствовать, что здесь что-то не так. Но я поддалась страху, позволила сомнениям и неуверенности взять верх.

— Хватит! — закричала я во весь голос, стараясь перекрыть звон стали и крики мужчин. — Остановитесь!

Но они не слышали меня, поглощенные своей яростью. Их мир сузился до размеров поля боя, и в нем не было места ни для понимания, ни для прощения.

Я больше не могла этого выносить. Что-то во мне оборвалось, и я почувствовала, как внутри закипает гнев. Не на них, а на того, кто посмел так манипулировать нами, на того, кто хотел разрушить нашу семью.

Я бросилась к алтарю, не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Мои руки дрожали, когда я тянулась к пылающему пламени, что полыхало в чаше алтаря. Нужно было что-то сделать, что-то, что заставит их остановиться, что вернет их к реальности.

Я зачерпнула пригоршню огня из алтаря, не чувствуя боли. Я подняла руки вверх, словно призывая силу, и прокричала:

— Довольно! Хватит с меня лжи! Я знаю правду!

В тот же миг зал заполнился ослепительным светом. Битва прекратилась, словно по взмаху волшебной палочки. Каэл и Равен замерли, глядя на меня ошеломленными глазами. В их лицах читалось недоумение и, кажется, проблеск надежды.

— Милана? — прошептал Каэл. — Что ты делаешь?

— Я спасаю нас от самих себя, — ответила я, глядя им прямо в глаза. — Я знаю, что это ложь. Ложь, призванная разрушить нашу связь. Мы должны перестать бороться друг с другом и вместе выступить против того, кто обманул нас.

Зал наполнился тишиной. На лицах Каэла и Равена читалось недоверие, смятение и… облегчение. Кажется, они начинали понимать.

— Ты… ты уверена? — спросил Равен, опуская меч.

— Абсолютно, — ответила я. — Я чувствую это. Я знаю это сердцем.

И в этот момент, наши взгляды встретились. Три пары глаз, соединенные одной целью, переполненные надеждой и любовью.

Тишина, повисшая в зале, казалась почти осязаемой. Каэл и Равен смотрели на меня, при этом их лица выражали смесь надежды и неверия. Сердце моё колотилось в груди, отголоски пламени все еще горели на кончиках пальцев, но чувство внутренней силы не позволяло усомниться в правильности выбранного пути.

Внезапно, в воздухе раздался звук шагов. Резкий, тяжелый, он эхом пронесся по залу, возвещая о чьем-то приближении. И вот, в просвете между колонн показалась фигура Хранителя.

Но это был уже не тот мягкий, умиротворенный старец, которого я видела прежде. Лицо его пылало гневом, глаза метали молнии, а белоснежные одежды, казалось, потемнели от разочарования и ярости. Он больше не излучал свет; от него исходила лишь тьма — злобная и удушающая.

— Невозможно… — прорычал он, его голос дрожал от ярости. — Как ты могла… Ты прикоснулась к Пламени… Почему оно тебя не подчинило?!

Его растерянность забавляла меня и придавала больше уверенности в действиях.

— Ты обманул нас, — твердо произнесла я, не отводя взгляда. Каэл и Равен встали рядом со мной, образовав единый фронт. — Ты хотел поссорить нас, разрушить нашу связь. Но ты недооценил силу нашей любви.

Хранитель презрительно скривился.

— Любовь? Не смеши меня, смертная! Это всего лишь иллюзии, слабости, которыми я так умело воспользовался. Вы — всего лишь марионетки в моей игре, пешки, которые должны были привести меня к победе.

— К какой победе? — спросил Равен, его голос был полон презрения. — К победе над кем? Над нами?

— Над всеми! Над этим миром! — закричал Хранитель, его голос дрожал от ненависти. — Я должен был освободить этот мир от Света, от этой проклятой доброты и милосердия! Моя цель — погрузить его во Тьму, которая сделает всех равными.

Я невольно вздрогнула. В его словах слышался не только фанатизм, но и глубокая, невыносимая боль. Но это не оправдывало его действий.

— Ты не освободишь мир, — возразила я. — Ты