Он и я - Милка Погачич

Милка Погачич

Он и я

Приводимый ниже рассказ взят из книжки М. Pogačić «Iz mojega svijeta» (Zagreb. 1905), снабженной следующим предисловием:

«Из моего мира».

А мир ее — среди тех, которые наиболее нуждаются в любви, среди самых малых, самых бедных.

К ним влечет ее сердце.

Она идет к ним не с высоты величия, не в качестве только «учительницы!» Она видит в них будущих людей и делает все, что может, чтобы из них вышли хорошие люди.

Она несет к ним любовь, потому что любовь благо...

Но она сознает и чувствует также и жалкое положение своего сословия. Однако она не сидит, сложа руки, и не жалуется. С неутомимою энергиею собирает она своих коллег в «Клуб» и «Союз»1 для взаимной помощи, для неустанной работы в духе гордого лозунга «на славу профессии, на пользу народа».

Потому что работать — значит жить.

И теперь, после 25-летней учительской работы, она может спокойно смотреть на поле, о котором сама говорит: «Тут мой труд и капли моего пота! Тут провели мы — я и жизнь — много тяжелых часов, тут боролись мы в ожидании, пока ростки не превратятся в золотые колосья!»

Вместе с учительницею в этот маленький мир шла и поэтесса и собирала цветы, появлявшиеся из слез и улыбок этих маленьких людей.

А мы собрали рассыпанные цветы по случаю двадцатипятилетней годовщины ее деятельности!

I.

Сзади — радость и довольство; сзади — чудная свобода среди неприступных гор, на которых блестит чистый, белый снег; впереди — томительная работа в тесной неуютной комнате. Ах, какой тесной, какой прозаичной!

И я гляжу в окно: хмурое небо, дождь.. Гляжу на эти три ряда выкрашенных в зеленый цвет скамеек, с каждой из которых выглядывают по две детские головки с довольно тупым выражением лица, с каким-то испуганным видом — и сердце мое невольно сжимается.

Отворите мне темницу,

Дайте мне сиянье дня!

Мой взгляд остановился на одной головке. Боже мой, неужели бывает кожа такого неопределенного цвета! Она похожа на отпрыск какой-то доселе неизвестной ветви человеческого рода. А сама голова? Плотная, угловатая, словно сделанная при помощи долота и молотка; при этом она ушла в плечи, словно черепаха, ушедшая в свой панцирь. Но глаза блестят каким-то коварным блеском, а нос, основания которого не видно, устремлен кверху, словно собирается нюхать и то, что его нисколько не касается. И когда его взгляд встретился с моим, то я прочла в нем не только отпор, но и почти угрозу.

Иду между скамейками и спрашиваю, как имя этих малышей. Они быстро усвоили, что должны вставать и на мой вопрос отвечать громко, конечно, если знают, что ответить. А сколько их не знает или забыло в данную минуту и, при всем желании, не может вспомнить! Наконец, подхожу и к этому мальчику, который так выделялся среди множества головок, лишенных всякого выражения.

— Как тебя зовут?

— Всякий день иначе, отвечает он мне каким-то недетским голосом, не делая ни малейшего движения, чтобы встать.

— Вот как! Хорошее имя, говорю я. Только надо было встать, когда отвечаешь.

— Не хочу!

— Милый мой, все другие вставали.

— Другие!

С каким презрением произнес он эти слова! Потом провел большим пальцем по первым двум пальцам, словно пуская волчок, и отвернулся в сторону. А я стою около него и чувствую, как во мне просыпается то чувство, которое там, среди этих гор, совсем замерло, которое живет только в этом маленьком мире, где нужно быть творцом-художником для каждой из этих маленьких душ! А эти последние умеют быть иной раз почти большими в своих желаниях, и иной раз и сама не знаешь, имеешь ли право подчинять их своей воле!

Совершенно не знаю, как поступить. Подсаживаюсь к нему и возможно мягче, но в то же время и решительнее, поворачиваю его голову к себе.

— Ты любишь играть в волчок, не так ли?

Он смотрит на меня искоса и ничего не отвечает, а я прибавляю, что это очень интересная игра, и что я сама часто пускала волчок.

Теперь уже мне не нужно держать его за голову, он больше не отворачивается.

— У меня было несколько волчков, рассказываю я, но, конечно, я не носила их в школу. Сначала я готовила свои уроки (т. е. я не знаю, так ли было в действительности!), а потом играла.

Вторая половина моей речи испортила мне все дело. Он опять от меня отвернулся.

Глажу его по жестким волосам и делаю новую попытку.

— Тебе не хотелось идти сюда?

— Нет! воскликнул он и повернулся ко мне, кинув на меня быстрый взгляд, а я наклоняюсь к нему поближе и шепчу ему: — Знаешь, и мне то же! Мне гораздо больше нравилось быть далеко, далеко отсюда! Целый день бродила я по лесу, по высоким, высоким горам, на которых и летом не тает снег, и где никого нет. Только дикие козочки скачут с камня на камень.

— А что ж они едят, если там только один снег? спрашивает он с живым интересом, но тихо, а я ему рассказываю, что придет в голову, стараясь говорить так, чтобы он меня понял. Наконец, я уже не знаю, что еще сказать, и умолкаю.

Наполовину я сама еще в недавнем прошлом, наполовину стараюсь проникнуть в эту юную душу. Словно сквозь сон вижу, что все остальные головки повернулись к нам, что все эти глазки с любопытством наблюдают за нами.

— А зачем же вы пришли сюда? спрашивает он меня тихо, но немножко грубо, насмешливо и презрительно, а я ему объясняю, что для меня — это занятие, какое есть и у его отца, что оно меня кормит, и он слушает меня серьезно, с тем ранним пониманием, какое свойственно бедности. Наконец, он начинает рассказывать, что отец его столяр, что у него пятеро братьев, что мать его как раз вчера отправилась в больницу родить, а сегодня им отказали в квартире. Пока мать не вернется, стряпать и стирать для них будет крестная, но — прибавляет он с улыбкою опытного человека:

—