Бастард Александра 4 (СИ) - Емельянов Дмитрий Анатолиевич D.Dominus

Едва слух об этом дошел до мятежников, как исход ночного сражения был предрешен. Воины Фокия стали разбегаться, а его самых верных сторонников вместе с самим бывшим стратегом оттеснили к казармам, где и заблокировали в ожидании подхода подкреплений. Когда Аристолеон доложил мне об этом, я приказал без меня штурма не начинать.

Мне не хотелось зря терять людей, ведь очевидно, что у воинов гарнизона не было никакой видимой причины для бунта. Поэтому теперь, когда нервная ночная суета спала, а основная угроза миновала, я решил разобраться лично, дабы минимизировать потери.

По составу гарнизон состоял из ветеранов армии, заслуживших несколько спокойных лет перед пенсионом. Мне не верилось, что таких людей легко подбить на мятеж, зато их, как и того же Акретиона, могли использовать втемную. В ночи, как известно, все кошки серые, а наутро легко могло оказаться, что это был и не мятеж вовсе, а защита дворца от нападения цареубийц. Немного опоздали с царем, бывает, но зато спасли царицу и будущего наследника.

Так мне виделась стратегия заговорщиков: развести всех, напустить туману и обмануть целый город, а в результате привести к власти Эйрену, которая спокойно спала в эту ночь, даже не подозревая о бушующей на улицах города схватке. Так это или нет, мне пока доподлинно неизвестно, и пролить свет на истинную картину заговора могут только главари мятежа. Потому сейчас я с нетерпением жду, когда ко мне приведут одного из них.

Повернувшись на звук открываемой двери, вижу усталое и посеревшее лицо Гуруша. Он, как и я, не спал всю эту ночь.

— Великий царь! Привели изменника Пармениона!

Гуруш с особым злорадным удовлетворением надавил на слово «изменника», что даже заставило меня улыбнуться.

«Вот уж не думал, что мой старый друг Гуруш такой кровожадный!» — усмехнувшись, прихожу к ироничному выводу, что пережитый страх кого угодно сделает мстительно-кровожадным.

Вслух же коротко бросаю:

— Пусть заводят!

Через пару мгновений два стражника вводят бывшего прокурора столицы. Его руки и ноги в цепях, из одежды на нем только нижний хитон, и тот в пятнах грязи. Вспоминаю, что, по словам Ареты, люди прокурора оказали сопротивление, а сам он пытался бежать. О той короткой схватке сейчас напоминает большой кровоподтек на правой стороне лица бывшего прокурора и синяки на его руках.

Едва переступив порог, Парменион упал на колени и, слезливо завывая, пополз ко мне:

— Великий царь! Это все поклеп! Не верь! Слуга твой, Парменион, всегда служил тебе верой и правдой!

Не слушая его вопли, поднимаю строгий взгляд на стражу: мол, почему вы допускаете такую вольность? Те реагируют мгновенно, и удар тыльной стороны копья в спину жестко припечатывает вчерашнего прокурора к полу.

Вытянувшись на мраморных плитах и не позволяя себе даже стона, тот замер, а я подхожу на шаг ближе.

— Парменион, объясни мне, как же так⁈ Я вытащил тебя из дерьма, поднял из грязи, сделал могущественным человеком, а ты… Чем ты ответил на царское доверие и доброту?

— Я никогда…! Это все навет, не верь, Великий царь!

— Заткнись! — со злостью обрываю его вопли. — Я не желаю слушать твое вранье, но даю тебе последний шанс. Либо ты рассказываешь мне всю правду, с самого начала, и тогда я обещаю тебе легкую смерть, а твоим детям — возможность наследовать все, что ты скопил делами неправедными. Либо ты упираешься во лжи, и тогда умираешь в муках на пыточной дыбе, а семью твою продают в рабство. Выбирай!

Несколько мгновений мой ледяной взгляд держит прокурора в оцепенении, но дольше он не выдерживает и срывается на отчаянный крик.

— Прости! Прости дурака, Великий царь! Это все Фокий, змея подколодная! Это все он затеял и меня, слабого человечишку, сбил с пути истинного!

Жестко прерываю его стенания.

— Рассказывай! С самого начала и по порядку. Но знай: я не верю, что это Фокий все придумал и организовал, у него мозгов для этого маловато!

Этого хватило, чтобы Парменион затих, а потом, враз изменившись лицом, начал говорить, мрачно цедя слово за словом.

— Полгода назад, когда я неожиданно вышел на след Акретиона, меня вдруг пригласили на ужин к стратегу Фокию. Я удивился, ведь раньше тот дружеских чувств ко мне не выказывал. Удивился, но приглашение принял. На ужине Фокий завел разговор о слабостях человеческого тела и духа, а потом дал мне понять, что знает о тех случаях, когда и мое решение определялось не столько виной подследственного, сколько ценностью полученных даров. Я возмутился и хотел было уйти, но тут появился еще один человек. Этот тип попросил меня остаться и вручил письмо от старшего сына, которого я считал погибшим во время боев под Газой. Оказалось, что он жив и в плену у Селевка. Едва я пробежался глазами по первым строкам и понял, что оно действительно написано сыном, он предложил мне выбор: либо, как он выразился, я время от времени выполняю их небольшие просьбы, и тогда мой сын возвращается домой, а я при всех политических изменениях остаюсь на посту прокурора столицы; либо моего сына казнят, а царь вдруг узнает и о моих делишках, и о совсем не героическом поведении сына. Он так и сказал: «Как долго ты останешься на своем посту, прокурор, если царь Геракл узнает, что твой сын переметнулся на сторону врага?»

Словно ища моего понимания, Парменион рассказывает долго, со множеством мелочей и душевных переживаний. Мне его терзания малоинтересны, но я проявляю терпение и выслушиваю всю исповедь до конца. Уже на середине рассказа убеждаюсь, что моя версия была абсолютно верной и Акретиона действительно вели как барана на жертвенный алтарь. Для этого заговорщикам и нужна была лояльность прокурора столицы, поскольку ни при какой конспирации Акретион со своей командой не смог бы укрыться от бдительного ока Пармениона.

Во всем рассказе прокурора наибольший интерес для меня вызывает таинственная фигура главного организатора заговора, ибо я не могу не признать, что провести столь хитроумную многоходовку под силу лишь настоящему гению. У меня хватает честности признать, что только роковая случайность вывела меня на заговор. Не будь Гуруш так подозрителен, или не обрати я внимания на его рассказ про удар горбуна, и все! Пиши пропало! Я был бы уже трупом, а заплаканная совершенно искренними слезами вдова уже хоронила бы не только меня, но и все мои достижения.

Парменион замолчал, но я так и не услышал имени главного заговорщика. Такой расклад меня не устраивает, о чем я прямо и говорю.

— Все, что ты рассказал, мне уже известно, и пока тебе не удалось убедить меня не отдавать тебя в руки палачу. Дай мне имя того человека, кто все это организовал. Кто он?

Бывший прокурор отчаянно стрельнул в меня глазами.

— Я не знаю! Все дела с ним вел Фокий, а я виделся с ним лишь однажды. Тогда Фокий ни разу не упомянул его имени.

Мой ледяной взгляд застывает на лице Пармениона.

— Вижу, ты не понимаешь намеков. Тогда скажу прямо: либо ты скажешь мне его имя сейчас, либо на дыбе. Выбирай!

Еще вчера грозный прокурор, а сегодня уже просто маленький испуганный человечек с редкими перьями волос на голове, отчаянно всплеснул руками.

— О боги, но я действительно не знаю! Я могу лишь высказать свою догадку… — Его взгляд выжидательно устремился ко мне, и я кивком головы даю понять: выкладывай!

— Это лишь мое предположение, — неуверенно начал Парменион, — и я ни за что не поручусь за его истинность, но по тем отрывкам разговора между Фокием и незнакомцем, что я услышал, мне показалось, это был Менелай.

— Тот, что родной брат Птолемея? — уточняю я и получаю утвердительный ответ.

— Да, именно он!

Глава 22

Восточное Средиземноморье, остров Кипр, полис Солы, начало сентября 311 года до н.э.

Посвежевший попутный ветер наполняет паруса галеры и несет ее навстречу темнеющему на горизонте контуру далекого острова. Белые барашки волн хищно пенятся вдоль бортов, словно стая волков, преследующая жертву.