Вперед в прошлое 15 - Денис Ратманов

— Потому что ты нужен здесь, — припечатал Сергей. — А там — не нужен. Тут у тебя есть будущее.

«И карьерный рост», — некстати подумалось мне.

— Мне пора, — пролепетала Наташка, с трудом сдерживая слезы.

Алтанбаев бросил недоеденный блин и убежал. Крючок потупился. Наташка сейчас купается в их отчаянье. Надо ей учиться как-то изолироваться от чужих чувств, иначе она закончит, как в параллельной реальности.

— Я провожу, — сказал я ей и добавил, глядя на Сергея: — потом вернусь и рассчитаюсь.

Прораб не понимал, что происходит, Светлана — тоже, у них наступила гармония.

Наташка сказала:

— Извините… я не хотела делать никому больно. — И зашагала к выходу.

Я догнал ее, и метров пятьдесят мы шли молча. Когда добрались до подъема, сестра сместилась к терновнику и, уверенная, что ее никто не видит, принялась пинать камень, приговаривая:

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо!!!

Я схватил ее, пока она не сломала себе пальцы на ногах.

— Тише. Дерьмо — согласен. Эмпатам сложно, тебе надо научиться отключаться.

Она молча сопела, уткнувшись мне в ключицу. Наконец отстранилась и спросила:

— Как?

— Для начала надо научиться различать свое и чужое. Если свое, попытайся, например, вспомнить какой-то стих или — таблицу умножения. Если чужое — должно быть проще, и тоже помогает таблица умножения.

— А если не получается?

— Просто уйди подальше от людей. Когда ты злишься, это может быть опасно в первую очередь для тебя.

Наверное, именно поэтому она и влипала в неприятности. Я попытался ее утешить:

— По крайней мере, мы знаем, в чем причина, а предупрежденный вооружен. Эмпатия — это и наказание, и оружие. И еще. Ты должна чувствовать, когда тебя обманывают — это тоже и оружие, и наказание, потому что людям свойственно лгать. Врут все вокруг — и себе, и окружающим.

Наташка поморщилась, вздохнула.

— Ладно… я и не думала, что Егор на меня так серьезно запал. Он же трахал все вокруг! И трахает, например, Москву. Как так можно?

— У парней так часто бывает, — попытался объяснить я то, что сам не до конца понимал, — любят одну, но ходят на сторону.

Взрослый я знал дофаминовую природу любви. Близость с любимой — удовольствие, умноженное на сто, в то время как с другими, если влюблен, — поедание целлофана, когда знаком вкус изысканных блюд.

Проводив сестру до остановки, я пробыл с ней, пока она не села на автобус, достал часы из рюкзака: полтретьего! Скоро Вера за ключами придет, и, возможно, придет раньше.

Сделалось горько, я почувствовал себя Егором. Еще вчера мне хотелось ее видеть, сейчас — нет. Отдам ключи Сергею, пусть он сдает ей стройку. Я рванул назад, отдал ключи Сергею, проинструктировал его и захотел малодушно залечь на пустыре, чтобы не столкнуться с ней. Уже место начал присматривать, и тут появилась Вера — легкая, просто воздушная, в неизменном ярко-голубом, под цвет глаз, плаще. Заметила меня, помахала рукой.

На губах сама собой возникла улыбка, и то, чего я хотел секунду назад, показалось далеким и неважным. Вот он, источник моей радости, мой дофамин!

— Ты уходишь? — удивилась Вера, как мне показалось, разочарованно.

Как жаль, что я не Наташка, способная почувствовать, что у нее на душе! Или хорошо, что я не эмпат, а значит, могу и дальше счастливо заблуждаться и витать в облаках.

— Думал успеть в одно место… Мы кондитерскую расширяем. Впрочем, неважно, идемте.

Я чувствовал себя неловко, но это была счастливая неловкость. Забрав ключи у Сергея, я вручил их Вере, поймал себя на мысли, что правильнее уйти, но так хотелось остаться, насладиться ее радостью!

— Идем, — решила за меня Вера.

Как я могу отказать, когда меня зовет — она? Потому пошел, будто на привязи, а в голове вертелась песня: «Лестница здесь. Девять шагов до заветной двери. А за дверями — русская печь и гость на постой»…

Вера предвкушала. Немного улыбалась и спешила, не видела ничего вокруг. Нашла взглядом свой домик, и улыбка стала шире. Я отлично помню, как бездомным мечтается о доме, потому что сам таким был в прошлой жизни.

Забора не было, асфальт во дворе сковырнул трактор, а дорожку от будущих ворот до входа засыпали щебнем. Вера побежала по этой дорожке, ворвалась в дом, погладила дверной косяк, не решаясь войти, а на ресницах дрожали слезы. Если бы мне было тридцать, прижал бы ее к себе и поцеловал. Я шагнул к ней…

Протиснулся в кухню и сказал, чтобы скрыть неловкость:

— Тут много розеток, газ проведут нескоро, а пока все на электричестве. Советовал бы все-таки купить газовый баллон…

Будто зачарованная, Вера поднялась на второй этаж и воскликнула:

— Это настоящий особняк! Я и мечтать о таком не могла.

«Двое не спят, двое глотают колеса любви. Станем ли мы нарушать их покой», — все вертелась в голове песня «Сплинов».

«Нечего ждать. Некому верить, икона в крови. У штаба полка в глыбу из льда вмерз часовой»…

— Я рад, что вам нравится, — проговорил я чужим голосом. — Только мебели нет.

Спустившись, она подошла вплотную и сказала, глядя в глаза:

— Я безмерно благодарна тебе, Паша. Не представляешь, как благодарна. Мебель к июню я раздобуду, обещаю. И перееду сюда только первого сентября.

Она вернула мне ключи, оставив себе один.

— Спасибо. Как и договаривались, все лето дом в твоем распоряжении.

Воцарилось неловкое молчание, будто Вера что-то хотела сказать, но не решалась. Наконец решилась, достала из кармана плаща маленькую черную коробочку, вытащила оттуда серебряный с позолотой кулон на серебристой цепочке и протянула мне.

— Это Ангел-Хранитель, — сказала она виновато, — не знаю, верующий ли ты, мне хочется верить, что над нами есть кто-то справедливый и честный. Ты хороший человек и гораздо ближе к Богу, чем многие из нас. Пусть он хранит тебя!

Я сразу же надел кулон и правда почувствовал себя защищенным.

— Спасибо.

Сделалось тепло и спокойно. Вспомнилась старинная икона, которая осталась у мамы в квартире — просто потому, что там безопаснее, чем на съемной. Обязательно заберу ее в новый дом.

— Беги, куда ты хотел, — грустно улыбнулась Вера.

И я побежал сперва рассчитываться с Сергеем, потом — на АТП, где теперь находилась наша кондитерская, готовый ехать в «Лукоморье» на машине Кариночки