Слишком долгий отпуск - Сергей Александрович Самохин
Их вождь рассказал детям, что память возвращалась к нему несколько недель, причем совершенно хаотично. Он вообще охотно делился с ними информацией и своими знаниями, рассказывая им все, что он сам знал и вспоминал. Но особо много рассказать он не успел – его смерть прервала процесс. Через две недели после гибели лидера, Михи и Адриан предложили дежурить около “предбанника”, чтобы не пропустить появление нового лидера. Идею поначалу поддержала вся группа, дежурили посменно. Через неделю пустых дежурств идея уже не казалась всем такой уж хорошей. Никто не знал, когда появится новый лидер, и появится ли он вообще. Ещё через неделю соседняя группа поймала и забрала двух мальчишек, загнав их в засаду. Третьему – а это был Тилль – удалось сбежать ценой прыжка вниз с утеса высотой метров десять. Он сумел добраться до своих, но очень скоро стало ясно, что обе ноги его сломаны, и у него вскоре началось заражение тканей. Никто из детей не имел понятия, как лечить такие раны, да и лечить было нечем, потому его участь была предрешена.
На дежурства, ставшие по мнению большинства в группе не только бессмысленными, но и опасными, теперь ходили только Адриан и Михи. Причем, как полагал Тиль, верил в позитивный исход один лишь Адриан. Михи же просто не оставлял своего друга одного. И вот позавчера они увидели меня, пробирающегося к ручью. День они наблюдали за мной, не веря собственным глазам – именно их я слышал у ручья, Михи был неосторожен. На второй день мальчишки решили подойти ко мне, и позвать меня в их группу.
Тиль окончил рассказ, и обессиленно повалился на свою импровизированную кровать. Я осторожно приподнял кусок ткани, которым он был укрыт, и сразу опустил его обратно. Запах гангрены я узнал сразу, или вспомнил его. Запах был мне знаком. Это был действительно запах смерти, отвратительный и отталкивающий. Мне даже не нужно было рассматривать, что там скрыто за какими-то не очень чистыми тряпками, намотанными на его ноги.
–
Не очень оптимистично, да?
Тиль спросил вроде с улыбкой, но улыбался он лишь губами. Умирать не хочется никому.
–
Ты так спокойно к этому относишься? – я указал на его ноги.
–
Ну, мне не очень это нравится. Но ты привыкнешь – тут смерть намного ближе к любому из нас. Потому воспринимается совсем не так трагично, как раньше. А те, кто помоложе, – он кивнул на маленькую девочку, которая приносила мне похлебку, – вообще не помнят другой жизни. Я им завидую даже. Хотя они время от времени просят что-то рассказать. Вроде сказки, наверное.
–
Я заметил, что Михи и Адриан очень мало говорят. Как будто даже неохотно. Остальные, кроме тебя, вообще не сказали мне ни слова.
–
Это у всех так. Они приспосабливаются к новым условиям, и делают это быстро. Те, кто постарше, вроде меня, приспосабливаются медленнее. Ну и умирают чаще. Тут, у нас в пещере, сравнительно безопасно. А снаружи – ты никогда не знаешь, кто и где тебя услышит. Поэтому чем меньше ты говоришь, тем выше твои шансы выжить.
–
Я так и думал. Просто была еще версия, что это последствия вируса…
–
Нет, вирус на детей не действует практически. Как кстати и на тех, кто к нам попал сюда из прошлого. Как ты. Но это не точно. Просто я никогда не слышал о лидере, который заболел бы вирусом.
–
А вирус вообще еще существует?
–
А кто знает? И спросить не у кого.
–
Знаешь, эта история с перемещением во времени… В нее трудно поверить. Ты сам в нее веришь? Я имею ввиду, какой шанс, что ваш лидер просто рассказал вам то, что захотел рассказать?
–
Я не знаю. Ты помнишь, в каком году ты жил до того, как сюда попасть?
–
Нет. Я вообще ничего не помню. Вспоминаю правда постоянно что-то.
–
Вспомнишь еще. Вот тогда и проверим.
–
А какой сейчас год?
–
Мне кажется, 2031. Или 2032. Я не уверен, если честно. Тут выражение "какой сейчас год" почти потеряло смысл.
–
Ясно. Мне нужно подумать. То, что ты рассказал – очень необычно. И это я сейчас сильно преуменьшаю. И меня убивает то, что я ничего не помню. Тут
