Цена крышечки - Константин Горюнов

— Буду.

Он протянул кружку. Я сделал глоток — горький, горячий, живой.

— Спасибо.

— Не за что. Ты, это... командир. — Костяныч помялся. — Я сначала боялся. Думал, не смогу стрелять. А потом побежал, и как-то само пошло.

— Молодец.

— Ага. — Он улыбнулся. — Настя мной гордится. Сказала, что я герой.

— Ты и есть герой.

— Не, — он покачал головой. — Герой — это Змей. Или ты. А я так... приложение к гитаре.

Я хлопнул его по плечу и пошёл в лазарет.

Змей лежал на койке, замотанный бинтами, бледный, но глаза открыты.

— Живой, — выдохнул я.

— А ты думал, — прошептал он. — Меня так просто не возьмёшь.

— Болтун.

— Ага. — Он попытался улыбнуться. — Слышь, командир. А крышечки мне за этот БТР полагаются?

— Полагаются.

— Сколько?

— Два ящика.

— Идёт. — Он закрыл глаза. — Я посплю немного. Если что — будите.

— Спи.

Я вышел. На крыльце стоял Лось и курил. Редкость для него.

— Ну что? — спросил он.

— Жить будет. Сказал, крышечки ему нужны.

— Дурак.

— Наш дурак.

Мы смотрели на дым, поднимающийся над полем боя. Где-то там, среди обломков, копошились наши, собирали трофеи. Петька носился с дозиметром, проверял, не радиоактивно ли. Костяныч помогал таскать ящики. Баба Нюра вышла с ведром воды — тушить остатки пожаров.

— Знаешь, — сказал я. — А ведь мы победили.

— Победили, — согласился Лось. — Сегодня.

— А завтра?

— Завтра будет завтра. Сегодня — живые. И это главное.

Я кивнул. Солнце поднималось над Пустошью, освещая поле боя, наших людей, дымящиеся руины вражеской техники. Страшное зрелище. И прекрасное.

Потому что это была наша земля. И мы её отстояли.

Глава 9: Шрамы украшают

Три дня после боя мы хоронили мёртвых и лечили живых.

Потери оказались тяжелыми. Трое наших не вернулись: Семён — тот самый разведчик, что принёс весть о предателе; дядька Петрович, который держал оборону на левом фланге; и молодая девчонка Лена — пошла помогать выносить раненых и напоролась на шальную пулю. Ей бы жить да жить.

Мы похоронили их за холмом, где уже лежали четверо из прошлого боя. Кладбище росло. Лось сказал несколько слов, Рая плакала, баба Нюра причитала. Костяныч хотел сыграть на гитаре, но не смог — пальцы не слушались.

Я стоял и смотрел на свежие могилы. Четыре холмика. Четыре жизни. И ради чего? Ради того, чтобы мы могли дальше жить в своём бункере. Странная арифметика.

— Не вини себя, — подошёл Лось. — Они знали, на что шли.

— Знали, — согласился я. — Но легче не становится.

— Не должно становиться легче. Если станет легко — значит, мы привыкли к смерти. А привыкать нельзя.

Он был прав. Как всегда.

Змей выжил.

Рая сказала, что это чудо. Осколок прошёл в сантиметре от почки, задел кишечник, но жизненно важные органы не повредил. Три часа она штопала его, заливая самогоном для дезинфекции (медикаментов не хватило). Змей орал так, что в соседних отсеках люди вздрагивали, но терпел.

На третий день он пришёл в себя окончательно. Лежал на койке, замотанный бинтами, похожий на мумию, но глаза живые, даже с хитринкой.

— Ну что, командир, — прохрипел он, когда я зашёл проведать. — Дожил я до своей пенсии?

— Дожил, — усмехнулся я. — Теперь тебе Рая месяц с ложки кормить будет.

— Месяц? А чего так долго?

— А чтобы не прыгал, куда не надо.

Он попытался улыбнуться, скривился от боли.

— Слышь, Стас. А правда, что мы победили?

— Правда.

— И Аркадий сдох?

— Сдох. В БТРе сгорел.

— Хорошо. — Он закрыл глаза. — Значит, не зря.

— Не зря.

Я посидел с ним ещё немного и пошёл по делам.

Петька ходил героем.

Ещё бы: он не только разведку провёл, не только из плена сбежал, но и в бою проявил себя — связным работал как взрослый, под пулями, не щадя себя. Теперь все в бункере знали: Петька — надёжный парень.

— Стас! — подбежал он ко мне, когда я шёл в мастерскую. — А правда, что мне теперь оружие выдадут? Настоящее?

— А навигатора тебе мало?

— Навигатор — это прибор. А оружие — это оружие.

— Выдадим, — пообещал я. — Подрасти немного.

— Я уже вырос! Вон, на два сантиметра за месяц!

— Всё равно расти.

Он надулся, но ненадолго. Увидел что-то интересное в куче трофеев и убежал.

Костяныч с Настей переживали вторую молодость. После боя они вообще не разлей вода стали. Он ей — герой, она ему — спасительница. Я смотрел на них и думал: вот она, жизнь. Пробивается даже сквозь бетон и радиацию.

— Сыграешь сегодня? — спросил я его.

— А что играть?

— Что-нибудь светлое. Про победу. Про жизнь.

— Попробую.

Вечером он играл. Сидел у костра, перебирал струны и пел что-то своё, новое. Про то, как солнце встаёт над пустошью, про людей, которые не сдаются, про любовь, которая сильнее страха. Мы слушали молча. Даже баба Нюра не ворчала.

А когда он закончил, Змей, которого вынесли на свежий воздух (Рая разрешила, но под присмотром), сказал:

— Хорошая песня. Жизненная.

— Ты про что? — не понял Костяныч.

— Про то, что мы здесь все — шрамы друг у друга. И это нормально. Шрамы — они украшают. Показывают, что мы жили.

Я посмотрел на него. На Лося, сидящего рядом. На Петьку, который крутился у костра. На Костяныча с Настей. На Раю, бабу Нюру, остальных.

Шрамы. У каждого свои. И снаружи, и внутри.

Но мы жили. И будем жить дальше.

Через неделю жизнь вошла в нормальное русло.

Мы разобрали трофеи: оружие, боеприпасы, несколько ящиков консервов, даже бензин — целую цистерну, которую Аркадий вёз с собой. Санычев навигатор нашли в обломках — чудом уцелел. Петька выпросил его себе и теперь ходил с двумя приборами, чувствуя себя главным технарём бункера.

Змей вставал потихоньку. Сначала с костылём, потом без. Хромал, морщился, но делал вид, что всё в порядке. Рая ругалась, но он отмахивался:

— Мне двигаться надо. А то окостенею совсем.

Лось организовал новую систему охраны. Теперь