Доломитовое ущелье - Дмитрий Гаврилович Сергеев
С этого момента начинается бред жутких бессвязных воспоминаний. Вспоминает человек, лежащий на дне лодки.
Гибнет, рушится огромный город — весь мир гибнет. Воздух раскален и душен, земля раскалывается и колышется под ногами, как морская зыбь. Море тяжелой, невероятно огромной волной поднялось в небо, с ревом обрушилось на землю. Во мне не осталось ничего, кроме ужаса. Я — жалкая песчинка, покинутая богами и брошенная на произвол взбунтовавшихся стихий.
Я лежу на дне лодки обреченный и мучительно медленно умираю от жажды и голода…
И еще какие-то сны мучили меня, но эти были уже и вовсе бессвязны. Я не могу восстановить их в памяти…
Вот что творилось со мной как раз в то время, когда я встретился с Виктором Захаровым. Более заинтересованного сторонника дерзкой своей гипотезы ему трудно было найти, а лучшего ее подтверждения, чем случай со мной, невозможно было придумать. Я слушал Виктора с жадностью обреченного человека, у которого внезапно появилась надежда на спасение. Я верил каждому его слову.
Но, увы, недолго. Скоро я обнаружил в его гипотезе грубые просчеты. Точнее, не в ней. Просто я понял: мой случай не подтверждает гипотезу, не имеет с ней ни малейшей связи.
К этому открытию я пришел сам. По непонятному капризу большая часть моих снов кончалась моей смертью, или, если признать гипотезу Захарова, смертью моих предков. А этого не могло быть, наследственная память должна кончаться раньше смерти, в момент встречи с женщиной, которая также становилась моим предком.
Если я не сумею истолковать эти проклятые сны, дело может кончиться сумасшедшим домом.
Видимо, я неспособен был рассуждать трезво. Иначе я сразу обратил бы внимание на одну деталь: она повторялась неизменно во всех снах. Эта деталь — металлическая пластинка.
Вначале она находилась в амулете Властителя. Именно те отрывки из его жизни я видел отчетливо, когда браслет с пластинкой был надет на руку. Остальное знал лишь по его воспоминаниям.
Потом кто-то бросил амулет в море. Старик рыбак случайно, спустя много времени — уцелела одна только пластина — выловил ее и оставил в лодке. Затем в этой лодке умирал человек, которого мучили бредовые кошмары.
Потом… Вдруг я вспомнил еще один короткий сон.
Мы вдвоем таскаем тяжелые камни и укладываем их в стену. Кроме нас, работают еще сотни невольников. Сверху, со стены, я вижу море. Смутное тоскливое чувство подсказывает мне: где-то за ним — родина. Говорить со своим напарником, тоже рабом, я не могу — он не знает моего языка. И снова пластина. Я вижу ее торчащей из морского песка. Я поднял ее и спрятал в одежде. Из нее можно будет изготовить нож. Я боюсь, что надсмотрщик увидит ее и отнимет, и прячу ее под камень в кладку стены. На этом сон обрывается.
Едва я вспомнил этот сон, как сразу догадался — понял все.
…Дело в том, что теперь эта пластина хранится в небольшом чемоданчике, который стоит в изголовье моей кровати. Я складываю в него грязные носки и белье.
Прошлым летом я шатался по Крымскому побережью диким туристом. В Евпатории я присоединился к каким-то экскурсантам из санатория. Несколько часов мы потратили на осмотр достопримечательностей. В их числе были остатки развалин древнегреческой колонии Керкинитиды. Нужно было спуститься вниз по каменным ступенькам, чтобы увидеть заросшую травой древнюю стену. Ракушечный известняк, из которого она сложена, частью выкрошился, в кладке образовались довольно большие зазоры. В одном из них торчал уголок продолговатой металлической пластины. Я ногтями вытянул ее из стены. Она была гибкая и прочная, как стальная пружина. «Должно быть, кто-то из туристов засунул ее между камнями», — подумал я. Я решил взять стальную пластинку на память о своем путешествии и о Керкинитиде.
Я влетел на второй этаж и отчаянно надавил кнопку звонка.
— Взбесился, что ли? — спросила квартирная хозяйка, отворяя дверь.
Я шмыгнул мимо нее в свою комнатушку за перегородкой.
Мой чемодан оказался пустым — никакой пластинки в нем не было. Два раза в месяц хозяйка проводила генеральную уборку и стирала мое белье.
— Когда вы брали белье из чемодана последний раз? — спросил я, выскакивая на кухню.
— Три дня назад, может, четыре. Потерялось что? — встревожилась хозяйка.
— Нет-нет, — успокоил я ее. — Ничего серьезного. Такая вот маленькая железка, — руками я показал, какая именно.
— Пугаешь только из ничего, — обиделась хозяйка и повернулась ко мне спиной.
— Анна Семеновна, милая вы женщина, — взмолился я. — Да, может быть, эта железка дороже всей вашей квартиры, дороже всего дома. Вспомните: куда вы ее девали?
— Вот уж стану забивать голову. Надо, так возьми вон у племянника железную линейку, совсем новая линейка. А если она чего стоит, не пугай меня — заплачу. Не может быть такой вещи, чтобы за деньги нельзя было купить.
Мы долго еще препирались с нею, но толку от этого не было.
Я осмотрел чердак, чулан, мусорный ящик — и все напрасно — пластинка как в воду канула.
Больше я не вижу никаких снов и теперь жалею об этом. Слишком много деталей из своих снов я не могу вспомнить.
Вот хотя бы ту карту, которую я видел во сне в руках старого Бензелена. Земля на ней разделена на два полушария, совсем непохожих на знакомые мне со школьной скамьи. Я мучительно напрягаю память, чтобы вспомнить, как выглядели на них контуры материков. Лучше мне запомнилось полушарие, на котором располагалась Бойекунуйя. Центр карты занимало огромное ледяное поле. Я попытался нарисовать карту по памяти. Неожиданно пришла догадка. На карте была изображена наша земля и знакомые мне материки, только полушария были разделены не по меридиану, а по экватору. Ледовитый океан со всеми морями и проливами полностью был покрыт льдом. Оледенение захватывало северную половину Европы, Азии и Америки. Поэтому на карте нет границ материков — их закрыла ледяная полярная шапка. Не было видно таких знакомых деталей, как Скандинавский полуостров, Северное море, Гренландия, Аляска,
