Дурак. Книга 2 - Tony Sart

Среди путающихся мыслей молодец ясно улавливал лишь одну, что он умирает. Себя ему было не жалко, а угроз ератника он не разбирал.

«Дядьку жалко, — отрешенно подумал парень. — Наверняка колдун и на нем отыграется. Но старый бирюк кремень. Еще кто кого…»

И закрыл глаза.

3. Сказ про кощеевичей подлых и смерть близкую (часть 2) + 4. Сказ про ворожею на полянке, таинственные намеки и немного про жердяев (часть 1)

В багряной пелене, что плыла под веками, среди непрекращающихся ударов яростного умруна, затухал тот самый последний увиденный образ. И вдруг, готовый уже раствориться окончательно, облик заговорил. Глумливым, насмешливым тоном.

Не со снисходительной издевкой, как не так давно ератник, а… так бает матушка, уже уличившая нашкодивших чад во лжи, но все еще притворяющаяся, что ничего не знает.

— Не переусердствуешь? Так и зашибить можно!

Мертвый колдун, впавший в раж, не сразу осознал, что неоткуда взяться поблизости кому-то дабы вести праздные разговоры, бросил в ответ:

— Так на то и расчет!

И замер.

Отер, не открывая глаз, купался в алых всплесках и находился уже на самой границе, готовый вот-вот отправиться… раньше можно было б сказать «в Лес», но теперь… Поблуждать и вернуться? Тоже так себе звучит. Обрывки подобных путаных мыслей еще кое-как держали юношу по эту сторону Пограничья, но в остальном дела ему не было до разговоров ератника с незваными гостями. Да и вполне справедливо молодец полагал это мороками умирающего сознания. Пусть его болтают…

Плывут голоса приглушенно, словно вдали, растворяются во тьме.

— Т-ты кто? — дрогнуло самодовольство, треснуло сомнением.

— Я? — насмешка в ответ, и кажется, что вот-вот заискрится голос смехом. Но нет. — Мимо проходила. Люблю я, знаешь ли, мертвячок, бродить везде, смотреть.

Тишина. Не кинулся разгневанный колдун на наглую бабу, не разорвал. То ли чувствовал что, то ли устал.

«Забавно, — в голове Отера продолжали плыть осколки мыслей. Так бывает за миг до того, как проваливаешься в сон, думаешь разное, да все на половине обрывается. — А может ли притомиться умрун?»

Вспыхивают яркие пятна под веками. Гаснут.

— Вот и шла бы куда подальше, — в голосе ератника звучит плохо скрываемая тревога. — А то…

— А то что, мертвячок? — перебивает насмешка. В вопросе звучит живой интерес, да такой, что даже Отер ненадолго выныривает из полузабытья и прислушивается.

— А то беда приключиться может, — отвечает нехотя умрун, но совсем ему теперь не верится. Так брешет напуганный пес, больше голося от страху, чем от угрозы.

Невидимая пришлая баба это прекрасно чувствует. И все же не сдерживается, смеется:

— А я как раз по бедам, мертвячок. Прямо вот ближе меня у них никого нет. — И вдруг разом голос ее меняется, словно покрывается инеем: — Ты оставь маленка. Я вижу, порезвился ты уже вдосталь и с обозом, и с парнем. Зла для своей Пагубы насобирал полную котомку. Так что, как говорится, посидел на дорожку — топай понемножку.

А Отер все лежал и слушал нереальный, небывалый разговор и все ждал, когда безумный морок закончится, и он наконец-то провалится в пустоту.

Ератник все же не выдержал. Явно не привычный к такому обращению, зарычал зло:

— Ты кто такая, баба глупая, чтобы мне, умруну-колдуну, советы раздавать? Да я крови пролил столько, что…

— Не того ты полета птичка, чтобы мне перед тобой ответ держать, — вздохнули в ответ. — Но скажу. Сам же говорил, любишь ты давать выговориться. Вот и послушай… напоследок.

Кажется, женский насмешливый голос стал приближаться. Он нарастал, силился, заполнял собой все пространство и звучал теперь в голове Отера, заглушая даже уханье крови в ушах.

— Я, мертвячок, та, кого никто не хочет видеть у себя на пороге, кем боятся пугать детей, о ком не упоминают и на пороге смерти, — звучит злая насмешка, кружит вокруг, громыхает на самом дне страшной грозой. — Я мор, я беда, я беда. Кто походя, ломая под свои забавы целый мир, заодно открыл дорогу к силе и вам с вашей Пагубой. И не было бы мне никакого дела ни до тебя, злодейчик, ни до всего этого побоища, но не повезло тебе. Потому как мальчишечка этот больно мне нужен оказался. Такая вот недоля выпала одному очень властолюбивому ератничку.

Отер неожиданно для себя хихикнул, таким забавным показался ему предсмертный его бред. Даже глаза открывать не решился. Пусть его продолжается. Он лишь расслышал слабый шепот ератника, и было в нем столько ужаса, что на миг юноша подумал, а не ожил, случаем, вновь умрун, чтобы вспомнить, что такое страх.

— Одногла…

Вновь тишина.

Долгая, очень долгая.

Ни шелеста трав, ни завываний ветра в поле.

Такая тишина, что давит, заставляет тревогу нарастать внутри. И только гулкие удары замедляющего бег сердца в висках.

Отер все же не удержался, с трудом разлепил веки и мутным взглядом долго и непонимающе смотрел на застывшее перед ним лицо.

Баба.

Обычная, каких у каждого плетня в каждой деревне судачит по дюжине на двенадцать. В летах уже, но не старуха. Или это сумерки и предсмертная пелена красят ее? Было в ней что-то неуловимо чудное, и все казалось, будто вот-вот широкий рот начнет растягиваться в хищной улыбке, покажутся острые зубки, а вместо алой высокой кики на голове обнаружатся длинные витые рога, но нет, зыбкое марево дрожало, и на него продолжала смотреть обычная баба.

— Эко тебя, касатик, отходили! — Узкие губы ее разлепились, а в глазах появилось даже нечто отдаленно похожее на тревогу. — Припоздала я, замешкалась. Дела, сам понимаешь.

Парень непонимающе продолжал смотреть в лицо бреду и все не мог взять в толк, почему предсмертные мороки так тянут и все не отпустят его туда, в темноту, искать дорогу к предкам. Он стал поводить глазами и вскоре различил чуть поодаль, за спиной бабы… дядьку.

Бирюк, каким-то чудом освободившийся от волшбы подлого ератника, замер в паре шагов от друга, но смотрел он не на Отера. Взгляд его, страшный и суровый, буквально пронзал спину обладательницы высокой кики.

Она почувствовала. Слегка улыбнулась:

— Ты, старый, на мне так дыру протрешь! Аль тоже хочешь потягаться со