Дурак. Книга 2 - Tony Sart

Дядька крепко, до хруста в кулаке, сжал древко копья, скрипнул зубами и выдавил:

— Не тронь его. Сам снесу. Есть к кому!

Баба довольно закивала и быстро поднялась. Метнула хороводом платьев. Только теперь продолжавший лежать и глазеть на мир Отер увидел, что росту в ней было… на добрый локоть выше бирюка. Экая чудная баба.

Странная гостья еще раз бросила взгляд на парня и, словно удостоверившись в чем-то, обернулась к дядьке:

— Как знаешь, лег.

И вдруг исчезла.

Как не было.

Отромунд убедился, что все это бред, с усилием выдохнул и устало прикрыл глаза. Его вновь стала обволакивать багряная тьма, и лишь где-то на самом краю сознания слышал он встревоженное бормотание дядьки, который что-то говорил про близкую подмогу, про знакомую знахарку, до которой он, дядька, одного наглого юнца дотащит любой ценой, про чужую беду, но было это уже словно не с Отером. Молодец парил в забытье и, кажется, улыбался.

Потому что бежала перед ним, хихикая, девочка.

Та самая.

Иногда она останавливалась, оборачивалась к юноше и призывно махала ручкой. Пойдем мол.

Отромунд махал в ответ, кивал и шел следом.

Через серый безмолвный лес.

Телега тряслась на ухабах так, что Отера, лежавшего на деревянном настиле, нещадно мотыляло из стороны в сторону. Все те дни, что минули после ужасного побоища в полях, юноша почти не приходил в себя. Сказался неравный бой с гнусным ератником, нежитью поганой, после которого дух в молодце держался чур знает на чем. Пару раз Отромунд вдруг вскидывался и в полузабытьи все пытался дознаться у дядьки, где умудрился он раздобыть повозку, да еще и с конем. Неужто в ближайшей деревне выкрал? Так негоже у добрых людей воровать, лучше бы сообщил о беде, да о том, что надобно покойников на дороге упокоить — ведь разбредутся мертвяками по округе, всякого натворить могут. Бормотал все это, пока опять не забывался обмороком.

Бирюк с тревогой прислушивался к слабому хриплому дыханию юноши, после чего вновь с кряхтением подхватывал оглобли, будто впрягался, и медленно тащил телегу.

Ее он взял с погубленного обоза. Им уж без надобности.

И новые ухабы бросали тело беспамятного юноши меж бортов.

Порой Отеру мерещилось, что все вокруг вновь становится серым, выцветшим, будто в самый сухой и поздний студень, когда первые снега задерживались, а мир вокруг уже пожух. Тогда метался он в горячке, с тревогой силился подняться и все звал кого-то. И в такие часы дядька, верный старый молчун, забирался на доски, клал голову юнца себе на колени и долго сидел так. Нет, он не шептал баюкающих слов утешения, не бормотал наговоры, не взывал к предкам и не клял недолю. Просто держал шершавую мозолистую ладонь на лбу Отера и, не моргая, глядел куда-то вдаль, в поле. И в такой миг можно было дать руку на отсечение, что появись вдруг перед телегой Яга-проводница, дабы увести парня в Лес, то не отдал бы старый бирюк друга.

Отбил бы.

Да и вообще, откуда ж теперь взяться тут Ягам. Да и остались ли они еще после раскола? Небось, все к хозяйке, к Маре под крыло спрятались. Оставили ведогни людские скитаться по земле несчастной.

Но лихорадка отступала, и телега вновь продолжала свой неспешный путь.

Никогда Отер не узнает, какой была та бесконечно длинная ночь среди разоренного кощеевичами обоза. Ни разу не расскажет дядька, как пытался успеть он, выпрячь в навалившихся сумерках павшую скотину из ближайшей телеги, как тащил беспамятного, умирающего юношу по пыли и запекшейся крови, как понял, что не успевает…

И как до самого рассвета в одиночку отбивался он от всех тех несчастных, кто теперь поднялся в ночи мертвецами. Как вчерашние бабы, старики и дети бросались теперь на заслонявшего собой тело друга бирюка, скалились страшными пастями, тянули синюшные кривые руки к живому еще телу. И колол дядька в темноте, колол без устали, так, как, наверное, не сражался никогда и нигде за свою долгую, полную разных бед жизнь.

А на рассвете скрипучие колеса телеги с трудом тронулись, увозя в розовую зарю раненого молодца и верного лега. Да, скоро мертвяки снова встанут, нипочем им рубка, потому как в первую ночь силен еще ведогонь в тело вернувшийся, но… что будет потом бирюк не думал. Ему надо было добраться до глухих лесов.

Надо было спасти парня.

О том, кто встретился им в сумерках, кто одолел ератника и отвел от друзей верную гибель, а главное — зачем, дядька не размышлял. Не к месту. Вот выходим сопляка, нальем кваску терпкого да и покумекаем крепко, а пока что переставляй ноги, старый охотник, тяни ношу.

— Д-дядька! — Слабый голос из короба повозки заставил бирюка уронить оглобли и в один миг оказаться рядом. Было еще такое раннее утро, что даже летнее солнце не успело выглянуть из-за кромки полей, а лишь игриво плескалось вдали бледно-розовыми переливами. В чистом, еще темном, небе носились первые пичуги, щебетали, радуясь новому дню.

— Дядь! — снова позвал Отер и с трудом разлепил глаза. Был он так слаб, что едва двигал пересохшими губами. Однако взгляд впервые за все это время приобрел осмысленность.

Бирюк поспешил приподнять голову юноши и подставил бурдюк. Вода была теплая и затхлая, но какой выбор посреди бескрайних южных полей. Ырки не сожрали и то радость. Парень пригубил влагу, слабо закашлялся и глянул на хмурого друга:

— Где мы?

Молчун неопределенно махнул рукой, как бы разом показывая — да здесь. А и вправду, как было объяснить молодцу такое? Где-то в полях? На дороге? На Руси? Но все же бирюк вдруг нашелся и сказал севшим голосом:

— Да есть тут одна баба. Знахарка.

И кивнул куда-то вдаль.

Из этого всего можно было сделать вывод, что где-то «там», на белом свете, есть кто-то, кто поможет. Но ослабленному парню и того было с достатком. И впрямь, не вступать же в дознания, когда внутри огонь еле теплится. Потому Отер лишь слабо покачал головой, добро, мол, и опустил тяжелые веки.

Дядька долго смотрел на бледное лицо юнца, кусал правый ус и бормотал:

— Я сказал — я вывезу!

Золотое светило все же решило, что пора