Дурак. Книга 2 - Tony Sart
С этими словами девка обошла стол и тоже помогла юноше встать на ноги. Была она как прежде в темных длинных лохмотьях, превративших ее в невнятное чучело. Росту невысокого, едва Отеру по плечо будет, а юркая. Руки белые так и мелькают туда-сюда. Вот уже и подвязала юноше спадающие было портки, накинула холщовую тряпицу на плечи и слегка подтолкнула. Иди, мол.
Юноша шагнул раз-другой и едва не рухнул. Ноги тут же стали будто мякиш хлебный, подломились в коленях, а тело стало вдруг неимоверно грузным. Хорошо, были начеку его опекуны, подхватили с кряхтением, помогли удержаться.
— Как славно, что ты не вырос в здоровенного детину, а то бы совсем тяжко было! — съехидничала знахарка, со сдавленным стоном пытаясь не дать парню завалиться на нее.
Дядька лишь крякнул и, проведя Отера через всю избу, потянул на себя дверь. Старые петли скрипнули, и в полумрак хижины ударил серый заревный свет. Пахнуло свежестью, росой и влажной травой, и было это так пьяняще после дней, проведенных в затхлой лачуге, что юноша не удержался, втянул полной грудью…
И тут же зашипел от накатившей боли.
В баньке, растопленной загодя (до заревья что ли поднимались ради такого?), уже стоял жар. Пахло здесь привычно разогретой влагой и прелой листвой. И тем духом мокрых старых бревен, что каждому знаком с детства, который ни с чем не перепутать. Протолкавшись через низенький покосившийся проем, все трое оказались в крохотной комнатушке, по размеру не больше домовины. Знахарка тут же выудила откуда-то из-под вороха одежд краюху хлеба и бережно положила ее на одну из лавок, приговаривая шепотком:
— Тебе, дедушка, гостинчик. На добрый жар, на щедрый пар. Низкий поклон тебе. Здоровья здоровому, покоя усопшему.
После чего, колыхнув тряпками, спешно вышла и плотно притворила за собой дверь. Дядька помог Отеру раздеться, сам скинул одежу и, продолжая бережно поддерживать, сопроводил в парную. В закопченной дочерна каморке, такой низкой, что приходилось пробираться до скамей в три погибели, уже гудела раздобренная печь, трещала кладкой, ухала. Нанесенные загодя ушаты воды ждали своего часа. Все тело сразу же обожгло так, словно юноша влетел в горящую избу, пытаясь перехитрить красного коня. Дышать было горячо, однако ж в груди стало копиться тепло, а боль вновь спряталась где-то внутри до поры.
Расположились прямо у печи, чтобы и косточки прогреть, и лишний раз не вставать. Парились без перехлеста, потому как не самой хорошей затеей было б отходить еще хворого парня вениками. Не зажили покамест ушибы да кровоподтеки, нечего раны бередить.
Сидели долго, молча, будто собираясь с духом. Гудела утроба печи, потрескивали где-то внутри алого жерла пожираемые пламенем полешки. Текли ручьи пота по обнаженным телам.
Первым заговорил Отер.
— Кто она? — Он не уточнил, кого именно имеет в виду: знахарку ли или же ту диковинную бабу в странной кике, что спасла их там, на ночной дороге. Но дядька, как всегда, понял и так. Потянулся, хрустнул всем жилистым телом, с силой провел ладонью по лицу, по бороде, утираясь.
— Одноглазая, — выдохнул и тут же сплюнул через плечо, повертел кукиш в сторону двери. Даже не убоялся, как бы банник не обиделся за такие выходки. Знал, что поймет хозяин парной, уразумеет.
Юноша кивнул и надолго замолчал. В голове, шумящей после ходьбы и от жара, сновали мурашами вопросы. Как задать, какой важнее? Откуда старый бирюк угадал в некрасивой бабе нечисть поганую, мать лихорадок? Что делала она посреди полей, внезапно оказавшись прямиком подле погубленного обоза? Мимо проходила? Отчего решила вмешаться, отбить поверженного юнца и скованного волшбой дядьку у ератника-умруна? Какое было ей дело до какого-то людя, прах земной? Многое хотел спросить юноша да не спросил. То ли знал, что не ответит дядька, а пожмет плечами да хмыкнет? То ли боялся, что ответит… и что сильно не хотелось бы знать ему той правды.
В любом случае, Отер по итогу покивал головой и лишь спустя четверть часа, уже порядком разомлевший и раскрасневшийся, спросил:
— А она?
Дядька, очертания которого едва угадывались теперь в набежавшем пару, усмехнулся. Мол, хорошо говоришь, как я. Бросил в ответ скупо:
— Мать.
Отер вновь закивал. Небось, когда-то выходила молодая знахарка бирюка, уберегла от смерти, вот теперь по обычаю и величает ее матушкой, потому как вторую жизнь подарила. Часто знахарей да ворожей величали будто родителей старших, с уважением. Да и к нечисти, бывало, обращались подобным образом, ведь и леший нам батюшка, и банник, вот, дедушка. Все родня, выходит. Оттого и приволок бирюк парня именно сюда, вывозил долго, потому как доверял, знал, что не откажет, не отбрехается.
Так и сидели дальше. Дышали терпким жаром.
Молчали о многом.
О том, как быть теперь, когда чудится за спиной тень одноглазой. О том, что коль выпала доля получить ее внимание, то ох неспроста. О том, как жить теперь, когда мир, и без того жестокий и холодный, кажется серым и тусклым, а перед глазами нет-нет да и всплывут лица мертвецов на дороге. О том, что идет будто следом за ними беда, вот-вот нагонит, ухватит, а они каждый раз по случайной дурости своей хоронятся да изворачиваются. Они-то да, а вот тем, кто на той же тропке меж ними встал… Молчали, что надломилось что-то внутри парня, и все больше теперь в нем копится страха, не за себя, а за других, хоть и понимает, что не уберечь целый мир бескрайний, а все душа не на месте…
Гудела печь, уносилась копоть черная к низкому потолку.
— Ты как знаешь, — много позже негромко заговорил юноша, — а я все одно к полканам пойду меч добывать. Раз уж взялся, делать надо. Иначе все зря было и бахвальство пустое.
Дядька согласно кашлянул и наконец-то отпустил закушенный давно ус. Пожевал губами.
На том и порешили.
Когда часы спустя оба мужчины выбрались (выскочить в теперешнем состоянии Отера никак не получилось бы) из парной, раскрасневшиеся и мокрые после вываленных друг на друга ушатов воды, то, пока одевались, молодец не удержался и мельком глянул на края лавки. Туда, где оставила знахарка гостинчик.
Краюхи хлеба и след простыл.
Парень с кряхтением натянул рубаху и улыбнулся. Принял, значит, дедушка угощение, уважил.
— Благодарю за добрую баню,
