Дурак. Книга 2 - Tony Sart
В парной, за дверкой, щелкнули камни печи и глухо стукнул, упав, черпачок.
Добрый знак.
Все трое сидели на завалинке прямо подле бани.
Только теперь Отер смог хорошенько оглядеться и понять, где же он все-таки находится. И совершенно неясны были ему предостережения знахарки тогда, несколько дней назад. Между тем местом, где сейчас расположились они, и хижиной было не больше дюжины шагов. Сама же изба как раз и выглядела как из сказок — вся потемневшая от времени, поросшая лишайником. Низ ее на добрый локоть утопал во мхах, и казалось, будто темно-зеленый ковер медленно пожирает, затягивает в себя постройку. Вместо крыши давно уж был земляной полог, нанесенный ветром за века, из которого буйно и пышно росла трава и даже деревья. И от этого казалось, будто изба обзавелась растрепанной шевелюрой, ничуть не хуже, чем обычно бывало на голове Отера. Лишь печная труба, покосившаяся и местами обвалившаяся, высилась среди этих зарослей, слегка чадила сизым дымком. Крохотные оконца, прорубленные в длинных стенах, были забраны частыми решеточками, на которых если и была когда-то резьба, то теперь уж совсем стерлась, потемнела. В прорехах их чуть поблескивала слюда, закопченная изнутри дочерна. Высокие ступени в обрамлении перил из покореженных коряг вели прямиком к тяжелой двери, той самой, из которой на рассвете и выводили под белы руки юношу. А больше ничем и не примечательна была эта лесная хижина, заросшая, мрачная, дикая.
Все подворье вокруг нее было под стать. Кругом раскинулась высокая по пояс трава. Доходила она с одной стороны до самых балок хижины, где вступала в неравный бой с камнями и раскидистыми лопухами, а с другой упиралась в хлипкий частокол, чьи давно уже потемневшие и гнилые зубья топорщились в разные стороны. Никакого хозяйства знахарка явно не вела, отдав все свое имение во власть ковыля да дички, среди которых было протоптано пара-тройка хожих дорожек. Зато снаружи…
Там, за кругом забора, высился лес. Мрачный, кажущийся непроходимым ельник. Даже в это летнее утро выглядел он таким страшным, таким давящим, что юноша и дядька старались лишний раз не бросать взглядов туда. Усугублялось это еще и тем, что немы были заросли, молчаливы. Ни щебета птиц, ни перестука дятла, ни скрипа покачивающихся стволов, всего того, что любую чащу наполняет жизнью.
Ни звука.
И казалось от этого, будто заперты они в темнице, и нет хода отсюда. А вокруг замерли суровые стражники, встали стеной. Не выйти, не сбежать. Мучайся, коротая век до самой гибели.
«Как же дядька сюда добрался, да еще и со мной беспамятным?» — размышлял Отер и все невольно старался выискать глазами телегу, на которой был привезен. Была ведь она, точно помнится. Или же и то был предсмертный бред на пороге ухода?
Пока молодец, проветриваясь с баньки, думал о своем и наслаждался свежестью после пара, дядька уже скособочился, по привычке выудил чурбачок и принялся строгать. Знахарка, не скинувшая полог с головы даже сейчас, слегка повернулась. Уж как она разглядела из-под своего навеса, чем промышляет бирюк, однако сказала с легкой усмешкой:
— Ты все режешь?
Дядька не отвлекся ни на секунду, лишь кивнул, после чего слегка отвел руку с деревяшкой, оценивающе оглядел и резко дунул, гоня прочь стружку. Девица проворчала что-то неразборчиво и стала смотреть вперед, насколько юноша мог понять наклон ее головы.
— Когда-то, — распевно заговорила она, — здесь были дивные места. Хорошие леса, полные дичи, шумные реки, щедрые земли. Кругом обитала нечисть, что жила в ладу с людьми из ближайших деревень, а если и были споры да свары, то лишь так, забава одна. Селяне ходили за советом аль за подмогой, кто отвар попросит от колик, кто снадобье, чтобы дитя пятнами не шло. Я помогала. И в долгу не оставались деревенские, платили и добром, и гостинцем. Да и небыльники заглядывали, свои споры норовя порешать. Ладно было, хоть век живи да тихо уйди. А после раскола… Нет уж больше тех деревень, тех людей, да и нечисти в округе не осталось. Все дурное стало, мертвое.
Отер слушал бормотание девицы, старческое, брюзжащее, и все не мог понять, с чего бы захотела она побалакать на завалинке. Истосковалась по общению людскому? Или же что-то скрывалось под этими вздохами по минувшим дням, то, чего никак не мог разглядеть юноша.
Не зная, нужно ли что-то отвечать, парень шумно вздохнул и охнул от резкой боли в боку. Знахарка тут же встрепенулась, словно от дремы очнулась, вскочила, взмахнув крыльями тряпья.
— Да что ж это я, — засуетилась она. — Довольно! И так сил растратил. Да и коротышка, небось, уже щи наварил. А ну бегом в избу!
И она стала всеми своими невеликими силами тянуть Отера за рукав. Поднимаясь, юноша разглядел меж колышущихся тряпок знахарки притуленную на поясе перевязь. Идолки, какие-то побрякушки, бляхи. Обереги? Неужто кого-то так боится ворожея, что обвешалась?
Деревянные хмыре лица грозно зыркнули с истуканов на молодца и скрылись в темноте тряпок. Мол, не суй свой нос в чужие заботы, мальчик!
Парень пожал плечами и, влекомый девицей, послушно потопал к избе.
Дядька чуть задержался, взмахнул еще раз-другой ножичком, лихо отсекая лишние сучки. Вновь глянул на поделку и убрал до поры. Да пошел следом.
Харчеваться всегда дело нужное.
Сразу после трапезы Отера вновь уложили, на этот раз уже на полати над печкой. Завалили теплым тряпьем и шкурами, а потому разомлевший и все еще слабый юноша сам не заметил как заснул. Молодость и чаровные отвары да припарки загадочной знахарки действовали, юноша почти уже не чувствовал боли, а раны доставляли лишь неудобство, и казалось, что ночной бой в поле был когда-то давно, словно и вовсе в другой жизни. И впрямь, рассказать кому, что после таких увечий да нескольких дней тряски в телеге понадобилось всего ничего, чтобы встать на ноги, то нипочем бы не поверили, да еще и на смех подняли. А вот поди ж ты.
Проспал молодец до самой ночи и дремал бы еще, если бы не услышал он шепот девицы. Говорила она с дядькой, стараясь не шуметь, а все ж нет-нет да и повышала голос. Была явно чем-то встревожена.
Отер, боясь пошевелиться дабы не наделать шуму, прислушался и слегка выглянул из-за пышущей теплой каменной печной
