Дурак. Книга 1 - Tony Sart

«Как дома», — кольнула в сердце тоскливая мысль, но парень отбросил ее и поспешил к башенке.

Бирюк, расчистив от снега небольшой островок на завалинке, сидел и по обыкновению строгал деревяшку. Парень хотел было сначала кинуться с объятиями, но сдержал себя и лишь чинно подошел. Постоял перед дядькой, с важным видом заправив большие пальцы за пояс новенького кушака, хвастливо крутнулся туда-сюда.

Бирюк поднял голову и как-то сонно уставился на молодца, обвел пристальным взглядом, будто оценивая, и хмыкнул. Как показалось юнцу — одобрительно. Да и было с чего. Теперь Отер щеголял в новехоньких портках, заправленных в зимние онучи на меху. Вместо рванья на нем была теплая льняная рубаха и плотный темный зипун, а лохматую голову украшала красная шапка с отворотами. Правда поршни[44] на ногах парень уже порядком извозил в черной грязи. И где только найти умудрился в такой-то мороз. Выглядел Отромунд теперь не хуже зажиточного купеческого сынка, кем он, по сути, и являлся. Одно только портило общий вид — все тот же ржавый меч, который торчал из-за ремня поверх уже упомянутого кушака. Даже в богатых закромах Цтибора не нашлось ножен на этакую дуру, что, впрочем, никак не расстроило юношу. Почему-то парень был уверен, что все вокруг также восхищаются его оружием, как и он сам.

Дядька еще раз хмыкнул и бросил скупо:

— Ну жених, — после чего вновь опустил глаза, возвращаясь к своему любимому занятию. В этих словах Отер безошибочно прочитал сразу несколько вопросов. А с чего это зажиточный боярин, которого слушаются ратники, как отца родного, одевает приблудного бродяжку? Чем мы будем заниматься, ведь и гусю понятно, что придется такие царские подарки отрабатывать, да и кормить нас задарма никто не будет? И самый главный — когда мы отсюда уйдем, не нравится мне это место.

— Тебе не нравится нигде, где больше людей, чем я да ты, — обиженно засопел молодец, пытаясь счистить о снег налипшую на поршень черную жижу.

— И того с достатком, — буркнул в ответ дядька, даже не удостоив юношу взглядом.

— Ладно тебе, не ворчи, друже, — примирительно развел руками парень и подсел рядом. Толкнул плечом. — Я, поглянь, и тебе обновку принес. А то ходишь в своей кольчужке, как не продрог еще.

С этими словами он выудил из-под зипуна меховой кожушок. Как только умудрился запихнуть за пазуху. Положил аккуратно рядом.

Помолчали.

Парень не знал, как подступиться к хмурому дядьке и робел, чувствуя недовольство последнего. Да и ощущал вину за собой. Тоже мне молодец, взял да и заснул прямо в сенях Цтибора, за спутника не попросил, словечка не замолвил. А дворня она ж такая, могли и погнать бородатого бродягу, не разобравшись.

— Ты не тревожься, казя[44], — заговорил наконец Отер, глядя под ноги и продолжая елозить несчастной обувкой по уже грязному снегу так, что проковырял борозду до мерзлой земли. — Этот боярин, что нас вчера впустил, он тут десница. Важный человек. Заместо покойного старосты. Видел, небось, по утру ход печальный, как раз мимо твоей башенки к воротам шли. Так вот, мужик он, десница этот, хоть и себе на уме, а вроде добрый. Сговорились мы с ним, что пристроит в охранцы. Буду обходами ночными промышлять. Ну и выделят мне место за столом, теплый угол. Ты-то, я смотрю, себе уже хоромы урвал.

Он кивнул на черную махину, возвышающуюся прямо подле них и вымученно хохотнул.

Дядька молчал и продолжал строгать кусок деревяшки.

Чирк, чирк.

Вжить.

— Я про тебя, конечно, у Цтибора спросил, — вновь заговорил чуть погодя парень. — Словечко замолвил, да только он то ли не расслышал, то ли еще что. Но я еще спрошу, дядьк, мы тебя пристроим тоже куда. Без куска хлеба не оставлю.

Бирюк еле слышно хмыкнул и стал кончиком ножика выковыривать в угловатой палочке то ли сучок, то ли расщепу. То ли глазик пытался вырезать.

Чирк.

Вжить.

Юноша невольно засмотрелся на умелую работу, на неспешные уверенные движения рук и надолго замолчал. Так и сидел.

— И куда ты поделки свои деваешь? — задумчиво произнес он, но тут же спохватился, мотнул головой. — Так! Засиделся я, а мне в ночную идти скоро. Первый обход!

Он резво поднялся, оправил новые одежды, не без удовольствия оглядев себя кругом, но все же на миг задержался, добавил смущенно:

— Ты не кручинься, дядька! Пристроим, — и уже поспешая от черной башни оглянулся, выкрикнул, — ты кожушок-то одень. Не застудись!

После чего почти сразу скрылся за высокими плетнями, обрамлявшими окраинную улицу. Вон, только красная шапка выныривает на каждом шагу.

Дядька проводил глазами алую попрыгушку, дождался, пока та совсем скроется из виду и, усмехнувшись, сказал по-доброму:

— Ой, дурак.

На кожушок он даже не глянул.

* * *

Снежка открыла глаза и улыбнулась.

Сладко потянулась, медленно, с наслаждением, и долго прислушивалась к тихому завыванию ветра там, снаружи. Сколько себя помнила, девица всегда любила зимнюю пору, то ли потому, что суждено явиться ей было в этот мир во время бушующей метели, как рассказывали родичи, то ли потому, что назвали ее «стужным» именем. А, может, все было иначе.

Легко поднявшись и в один присест ловко вскочив с ложа, она, слегка пританцовывая, пробежала по избе. Босые ноги девушки почти неслышным шагом промчались по деревянным половицам, темным и шершавым. Крутнувшись вокруг себя, разметав белыми крыльями подол ночного сарафана, она негромко хихикнула в кулачок и стала озираться по сторонам. Никто ли не подглядел ее озорство, никто не потешается? Однако ж все это было так наигранно, что она тут же сама себе махнула рукой и быстрой лаской прошмыгнула за скамью. Уселась и по-детски подобрала под себя ноги.

Ловкие пальцы замелькали в черных, как копоть, волосах, умело и сноровисто заплетая косу.

Не отвлекаясь от своего занятия, Снежка лукаво покосилась в дальний угол, где в неверном рассветном сумраке высилась громада тела.

— Не притворяйся, что спишь, тятя! — крикнула она. Голос у девушки был звонкий, высокий, но без той излишней режущей нотки, что заставляет невольно кривиться. Чувствовалась в нем такая смесь жизнерадостности, беззаботности и озорства, что те, кто слышал его, невольно улыбались. Даже суровые стражники, доблестные охранители родного урочища растягивали рты в довольных ухмылках,