Рассказы 19. Твой иллюзорный мир - Татьяна Шохан
Джон Андреевич был первым серьезным виртретом Шампанского, созданным в годы, когда не каждый художественный колледж еще имел отдел психокомпьютерных наук, а будущего великого мэтра звали еще Паша Шамасов или любовно «папашка». Подобно оригиналу, виртрет был проницателен и умел давать отличные советы про живопись, но вот саркастичность у него была явно перекручена – посетители обижались. В свое время Антон на это жаловался Шампанскому, но к старым работам мэтр никогда не возвращался. Вот и сейчас он прошел мимо в кабинет Антона, даже не взглянув на учителя.
Кабинет был пастельный и состоял из миниатюрной кухоньки и рабочего места с ноутбуком. Шампанский сел было в гостевой стул, но тут же вскочил и облокотился костяшками пальцев на дубовую столешницу. В прорехах его дружелюбия Антон отчетливо различал извивающееся, как головы гидры, нетерпение. Покопавшись в ящике, Антон выложил на стол планшет и приложил палец к датчику. Как только экран вспыхнул, Шампанский перехватил устройство, и Антон, слегка задетый, отошел включить чайник. Краем глаза он смотрел, как мэтр листает страницы: перед ним мелькали разномастные лица моделей на белом фоне. Сбоку от каждой фотографии текстом была изложена биография человека и приведены результаты личностных тестов. Шампанский явно не утруждал себя чтением. Как Антон и ожидал, он быстро промотал белые страницы, пока экран не мигнул и в центре не вспыхнула фраза: «Caution: red catalogue». Затем на экране снова возникли фотографии, но фон у них был красный.
– Паша… – мягко сказал Антон.
– Можешь не говорить. – Шампанский мрачно глянул ему в глаза. – Я все это уже слышал. Честно говоря, не один раз за последний месяц. Я даже рад, что у агентов в наше время есть принципы. Но меня ты тоже пойми, мне нужен настоящий материал. Не спрашивай, просто поверь, что он мне нужен именно в этот раз. Я пришел к тебе, потому что ты мой друг и знаешь, что мне можно доверять.
Антон страдальчески поморщился.
В красный каталог попадали люди с психическими расстройствами и носители свежей травмы: чаще всего это были беженцы или солдаты, недавно покинувшие театр военных действий, порой – люди, уцелевшие в аварии или сраженные горем. На создание виртретов таких людей государство налагало запрет: большинство оказывалось на белых страницах уже после выздоровления, через много лет. Но для некоторых агенты находили лазейки. Ложные диагнозы в психиатрии случались сплошь и рядом, а ошибки в бюрократической машине – еще чаще. Многие сильные виртретисты, не обделенные деньгами, уже искали себе вызов на красных страницах. Но за их спинами, в отличие от Шампанского, не стояли три брошенные на полпути модели.
– Хочешь настоящее? Его и в белом каталоге навалом. – Антон подошел к столу и протянул руку в призыве отдать планшет. – Дай покажу. Беженцы, ветераны, активисты – все то же самое. А еще лучше – путешественник-буддист, который дважды обошел Землю без гроша за душой. Пешком!
– Не продолжай. – Шампанский повернул планшет лицом к Антону. – Я точно знаю, кого хочу.
С красной страницы каталога на Антона смотрела Коизуми Нана: полненькая японка с прической каре и длинной челкой, обрамлявшей примечательно широкие для монголоидной расы глаза. Антон крепко сжал зубы. Историю Наны он знал хорошо: она была жертвой торговли людьми. Под контроль торговцев она попала в семнадцать лет, когда на школьной вечеринке выпила подмешанный в напиток кетамин. Сделанные в ту ночь фотографии заставили ее следующие два года беспрекословно следовать указаниям извергов, после чего те выкрали ее и повезли сначала по Китаю, а затем по США, передавая из рук в руки покупателям. Сначала ее продавали как эскорт, а затем, когда сочли ее молодость исчерпанной, как служанку, способную выполнять черную работу – от уборки квартир до сожжения трупов. После освобождения Нана задержалась в подполье, помогая агентам вытаскивать сестер по несчастью, и ее насильно отправили на реабилитацию в Осаку – обратно в семью, которая от нее поспешно отказалась. Это произошло всего два месяца назад, но документы на Нану службы оформили давно, поэтому формально критериям виртрета она соответствовала. Деньги за работу японка планировала потратить на возвращение в США и продолжение спасательной работы.
– Эта девочка – герой, – сказал Шампанский. – Простой человек с духовной силой, которой люди будут вдохновляться годами.
– Ты серьезно, Паша?
– У нее неплохой интеллект, и она бегло говорит по-английски. Я ездил в Токио, навести про нее справки, но ее агент… В общем, мне нужен поручитель.
– Нет, ты серьезно? Я тебя не узнаю. С каких пор ты бегаешь за эпатажем? Помнишь, в интервью Rolling Stones ты истекал злобой на жюри, которым только и подавай жертв и убийц? Мол, говорить должен сам портрет, а не история за портретом. Цитировал Джона, между прочим. А теперь тебе уже и белого эпатажа недостаточно? Напомню, что…
Шампанский досадливо цокнул языком и закончил сам.
– Бабушка – виртрет простой старухи. Этот аргумент я тоже всегда использовал. И я от своих слов не отказываюсь. Я также понимаю: появись Бабушка сегодня, критики бы ее обласкали за искренность и смелость, а затем свалили все награды на виртрет северокорейского беженца. Это реальность. Но это не важно, потому что Бабушка тоже не ответ, – подрагивающими пальцами Шампанский полез в передний карман тренчкота и вытянул пачку жвачки. Почему-то это его удивило, и он, помедлив секунду, сунул пачку обратно. – Я ведь не зря рассказал тебе про Марджи. Все белые модели одинаковы. Они рассказывают истории – о, богатые, красочные истории! Но в этом нет жизни, нет борьбы. Вся борьба осталась в прошлом, все слова были давно найдены. Горе и любовь были обращены в жесткие смыслы, в выводы и решения, и даже слезы они льют в отработанных местах. Даже Бабушка такая, хоть в ней и меньше фасада. Вот эти люди, – Шампанский ткнул пальцем в лицо Наны на экране, – слова еще не нашли. Их души горят лихорадкой в попытке справиться
