Рассказы 19. Твой иллюзорный мир - Татьяна Шохан

– Ты очень проницательна, Нана. Однако мы уже далеко ушли в этом деле, и современные виртреты все же являются очень точными копиями моделей. Чем точнее виртрет, тем выше его стоимость. А на крупные конкурсы вроде Сеульского так вообще не попасть, если не докажешь, что реакция виртрета на любое воздействие совпадает с реакцией модели в девяносто девяти процентах случаев. В этом смысле можешь быть спокойна: твой виртрет будет тобой и не кем иным.

Нана хмыкнула и по-детски надула щеки. Шампанскому нравилось ее милое подвижное лицо. Хотя русскому взгляду и трудно было различить в нем признаки возраста, Нане было уже двадцать девять лет. Эта зрелая женщина одеждой и мимикой подражала типичным японским школьницам, жонглировавшим набором заученных выражений и жестов, для того чтобы наводить на окружающих заклятие «каваии», или «прелестного». Не слишком-то таившаяся за этим насмешка, пронизанная грустью по украденной молодости, была настоящим подарком: внутренние противоречия в моделях судьи всегда ценили высоко.

– Я сначала решила, что вы художник, мистер Шампански, – сказала Нана. – Люди вокруг именно так говорят о вас. Но вы лишь помогаете машине создать копию человека. Значит, вы скорее… Какое слово для shokunin… мастер?

– Ремесленник? – Шампанский неоднократно слышал этот комментарий от журналистов, но и в этот раз почувствовал себя задетым. – Фотоаппарат делает снимок реальности для фотографа. Значит ли это, что работа фотографа не имеет ничего общего с искусством? Разве в решении сделать снимок нет артистического видения? А в постановке, ракурсе и свете?

Уловив его раздражение, Нана промолчала.

Тем временем они вошли в первый выставочный зал. Он был длинный и узкий, выкрашенный в неровные черные и белые полосы, как бок зебры. На черных полосах у стен стояли маленькие темные кабинки; чередуясь с ними, на белых располагались низкие подиумы со стульями. На одном из стульев боком к залу всегда сидел полупрозрачный виртрет, а напротив него – один или пара живых гостей. Позади собеседников на белой стене горели проекции реалистичного антуража: библиотечные шкафы, столики летнего кафе на берегу реки, гербы и тяжелые портьеры правительственного кабинета, барная стойка с хмурым барменом, протирающим стаканы, и даже объективы видеокамер, как на съемке телешоу. Антураж, как легко было догадаться, задавал контекст беседы.

– В закрытых кабинках то же самое, но интимнее, и не проектор, а полноценная виртуальность. Такое для виртретов покруче делают, – объяснил Шампанский. – Пойдем послушаем.

Он подвел девушку к одному из подиумов, вокруг которого собралась группка слушателей. На стену проецировалось окно скоростного поезда с плывущим за ним заснеженным холмистым пейзажем. Сидящий на стуле виртрет был грузным мужчиной в голубом пиджаке без галстука; у него были ласковые глаза, обведенные густыми бровями в форме буквы «З». Перед ним на стульях почтительно вытянулись два бритоголовых подростка спортивного вида. Шампанский указал Нане на экраны у подножья сцены. На одном была дана краткая биография виртрета – Вардана Азнецкого, бывшего тренера сборной России по футболу. На втором экране автоматически создавались субтитры (диалог шел по-русски).

– Как я тренировал Пантелеймонова? С помощью идей из книги «Дзен и искусство стрельбы из лука», конечно! А сам я их понял, когда пытался бить мух, – басовито рассказывал Азнецкий замершим ребятам. – Мне было семнадцать, я жил в деревне, и мне досаждали мухи. Представьте, я вижу и хочу прихлопнуть эту заразу, я делаю быстрые и точные движения, но каждый раз промахиваюсь. А все потому, что глубоко в душе я не хочу касаться кишок этой волосатой гадины, и моя ладонь тормозит ровно на те микромгновения, которые нужны мухе, чтобы сориентироваться в ситуации. Струны моей, сука, души не натянуты. И меня неизменно встречает неудача.

– Что же делать в такой ситуации? – спросил один из парней.

– Что делать, что делать! – хохотнул тренер. – Не хочешь муху трогать, чо пальцы-то тянешь! Газетку возьми или тапку! Если бежишь за передачей, но не добегаешь, ты что, обострять боишься? – Он подался вперед и нравоучительно поднял палец. – Решение найти просто, сложно в себе разобраться, смекаете?

Нана посмотрела на Шампанского, озадаченно надув губы, и тот с улыбкой кивнул в сторону соседнего экспоната. Они прошли вглубь зала, ненадолго останавливаясь у виртретов, зацепивших внимание девушки. Победительница последнего Евровидения в ярком сценическом гриме смущенно напевала «Катюшу» с тяжелым немецким акцентом: ее слушатели радостно хлопали. Напротив, на фоне рассеченного лазерами стадиона, по сцене вышагивал молодой мускулистый киберспортсмен. Его пылкий рассказ о профессиональном гейминге разинув рты слушали худощавые мальчишки со школьными рюкзаками. Рядом, невзирая на шум, седой шахматист уютно полемизировал о школах феминизма с красивой женщиной в маленьком фиалковом платье. Сам Шампанский остановился у виртрета покойного Касаткина – профессора МГУ и лауреата премии Гайрднера.

– Если оно не нужно, оно бы не существовало! – по-французски говорил ему темнокожий юноша в винтажной футболке Imagine Dragons. – И, наверное, стоит разделять творчество и искусство.

– Творчество – это очень широко, я говорю исключительно об искусстве, – отвечал по-русски вальяжно развалившийся на стуле биолог. – И вот представьте чистое искусство. Для чего его можно применить?

– Искусство дарит свежие мысли и эмоции, новый взгляд на вещи. В этом его польза.

– Так ведь это самое воздействие на человека возможно лишь потому, что орудийного смысла в искусстве нет, то есть применить, приложить произведение напрямую нельзя. Им не забьешь гвоздь и не продашь квартиру. Поэтому вы смотрите на, так сказать, объект – и у вас рвутся представления о реальности. Вы же привыкли на вещи смотреть через их функции, а тут функции нет. В этом искусство уникально.

Нана подергала Шампанского за рукав, и ему пришлось наклониться, чтобы сравняться с ее лицом.

– Этот ученый думает, что он – живой человек? – шепотом спросила японка.

– Конечно нет, – фыркнул Шампанский, распрямляясь. – Только не говори это научным фондам, а то они перестанут выдавать нищим философам гранты на решение этого вопроса. Виртрет не может даже задуматься о том, человек он или нет, – просто потому, что это не предусмотрено кодом. Виртрет – это буквально алгоритм, который вычисляет нужные слова и жесты из множества заложенных параметров. Не нужно приплетать сюда никакой чепухи вроде души. Тем более что виртрет живет только от приветствия до прощания.

– Как это?

– Так. Виртрет учится только в рамках одного диалога, потом все обнуляется, – объяснил Шампанский. – Одно время журналюги очень увлеклись идеей брать интервью у виртретов вместо реальных людей – тем более если оригинал уже умер. Но они быстро уяснили, что виртрет почти мгновенно отстает от реальности и теряет способность комментировать актуальные события. – Он покачал головой. – К сожалению,