Рассказы 19. Твой иллюзорный мир - Татьяна Шохан

Увлекшись собственной речью, Шампанский пропустил момент, когда Нана потеряла интерес. Обернувшись, он увидел, что девушка прошла к подиуму напротив, где как раз закончилась беседа и гости раскланивались с виртретом – высокой блондинкой с квадратной челюстью, чья стройная фигура была затянута в дорогой юбочный костюм. Если Шампанскому не изменяла память, это была шведка Фрейа Хедберг, завоевавшая богатство и известность своими достижениями в молекулярной гастрономии. Дождавшись, когда гости сойдут со сцены, Нана сама взбежала по ступеням. Когда Шампанский подошел ближе, Фрейа уже с улыбкой поднималась со стула, чтобы поприветствовать японку призрачным рукопожатием.

– Ты крашеная сволочь, – сказала Нана. – Мне тошно смотреть на таких, как ты. Бездушная дрянь, готовая душить людей ради своей выгоды. Вот бы ты сдохла.

Фрейа замерла на месте с вытянутой рукой. Ее челюсть отпала, а на полупрозрачном лице отразилось неестественно застывшее замешательство. Затем виртрет мигнул, перезагружаясь, и шведка снова оказалась на стуле – светясь вежливой улыбкой, изящно закинув ногу на ногу. Шампанский стащил Нану со сцены. К ним уже направлялась хмурая тетенька-смотрительница.

– Простите за это, – торопливо сказал Шампанский по-русски. Смотрительница бросила на него мрачный взгляд и забрала из рук Наны пустой лоток из-под вареников.

– Тут мусорок нет, – буркнула она и отошла. Нана поклонилась ей вслед и, достав из кармана яблочный чупа-чупс, повернулась к Шампанскому. Ее глаза влажно блестели от адреналина; мышиные уши на капюшоне подрагивали.

– Не сердитесь. Я просто хотела посмотреть, что произойдет, – сказала она. – А что будет теперь?

– В каком смысле?

– Что будет, если я снова к ней подойду? Она откажется со мной говорить?

– Я же сказал, что виртреты ничего не запоминают, – с легким раздражением ответил Шампанский. – Отказаться говорить они в принципе не могут. По крайней мере не сразу.

– То есть, когда я буду виртретом, я буду обязана говорить с каждым, если только он не обзывает меня в лицо? И быть доброй и вежливой?

– Нет, конечно. Мы делаем виртреты так, чтобы они были расположены к беседе. Но с ними можно поссориться. Предрассудки, обидчивость, гневливость – если они свойственны модели, то и виртрет их скрывать не сможет.

– Понятно. – Нана потупилась и начала как-то свирепо рвать обертку на конфете.

– В чем дело? – спросил Шампанский. – Хочешь, пойдем на второй этаж? Там военная и политическая тематика. Я попрошу пустить тебя побеседовать вне очереди.

Нана шмыгнула носом.

– Я буду стоять здесь вместе со всеми? – спросила она, не поднимая глаз.

– Ты будешь стоять в местах покруче. Но да, в этом идея.

– Но зачем?

– Зачем вообще мы занимаемся искусством? Чтобы люди узнали тебя.

– Зачем им это? Я ведь некрасивый человек.

Шампанский нахмурился и присел на корточки, чтобы заглянуть девушке в лицо. Нана задрала плечи и надула щеки, зажав во рту чупа-чупс. Она правда была похожа на расстроенного ребенка, сосущего большой палец в ожидании, что родитель погладит его по голове. Трудно было вообразить, что этот человек прошел сквозь ад и вытащил оттуда других. Однако Шампанский верил. За наносной, почти режущей глаз инфантильностью он видел живую искренность, по которой так изголодалась его душа. Нана была полна сомнений и противоречий: она отвергала идею, что история хочет ее запечатлеть. Шампанский торжествовал.

– В этом месте нет красивых людей, Нана. Только люди, которым есть что рассказать. – Он положил ладонь ей на плечо. – Ты – герой, и твою историю мир должен знать.

– Я ничего не сделала. Меня полжизни волокли лицом по грязи и потом отпустили, – сказала японка. – И теперь люди хотят узнать, какой у этой грязи был вкус?

Шампанский усмехнулся.

– Можешь считать так. Но я хочу дать тебе одно обещание. – Он подвинулся ближе. – Через семь месяцев, когда мы покажем твой виртрет в Сеуле, ты удивишься тому, сколько красоты в тебе увидят окружающие.

Нана вздохнула и отвернулась. Затем протянула ему кулак с оттопыренным мизинцем.

– Кто нарушит слово, тот проглотит тысячу иголок.

* * *

Большинство виртретистов сошлось бы во мнении, что создать конкурсную работу за семь месяцев можно лишь с помощью магической силы. К счастью, Шампанский располагал ее ближайшим аналогом – репутацией. Уже на следующий день после приезда в Москву его телефон разворотило письмами и звонками. Все российские лаборатории, располагающие суперкомпьютерами, спешили предложить свои услуги за шанс засветить свой логотип на крупнейшей международной выставке. После коротких раздумий Шампанский решил вернуться к корням – то есть на Воробьевы. Декана психокомпьютерного факультета МГУ он обнаружил за партией гигантских шахмат на берегу Можайского водохранилища и уже на следующий день получил в свое распоряжение лабораторию, две квартиры на Чистых и комнатку в общежитии главного здания – там предстояло жить Нане. Еще через два дня на землю отечества ступила Лиз Рид – нью-йоркский терапевт, с которой Шампанский неизменно работал больше десяти лет.

Первый месяц ушел на то, чтобы составить программу анализа под уникальность Наны. С любыми сбоями оборудования и задержками в бюджете Шампанский расправлялся решительно и быстро: тяжело топая по линолеуму, он поднимался в кабинет декана и грозился забрать проект в Нижний Новгород. С тех пор как Москва вступила в Евросоюз, регионы начали кормиться денежным эквивалентом раненой национальной идентичности: конкуренция выросла, и угроза работала. Очков дружбы Шампанскому это не добавляло, но техники и бухгалтеры сию минуту вырастали за его спиной.

Нана тоже без дела не сидела: она проходила процедуру копирования памяти. Восемь часов в день она просиживала в подсобке лаборатории в шлеме, пристегнутая к стене толстыми черными проводами, идущими в подвал к гудящей ЭВМ. Никаких специальных действий и дум от девушки не требовалось, и подсобку временно превратили в комнату отдыха с диваном, плазменной панелью и игровой приставкой. Утром Лиз приносила в комнату свежие журналы, еще дважды – еду из столовой. В эти короткие встречи женщины ненавязчиво знакомились друг с другом.

Рутина могла доконать кого угодно, но Нана была неуязвима: она сносила любые неудобства и скуку без единой жалобы, и даже редких наград за хорошую работу было достаточно, чтобы вернуть ее в бодрое состояние духа. Не смущало девушку и то, что небольшую сетку электродов нужно было носить за пределами лаборатории. Как быстро выяснил Шампанский, затылок Наны был рассечен широким шрамом от удара дубинкой, и капюшоны с милыми шапочками были неизменным атрибутом ее гардероба. Вечера Нана проводила