Рассказы 19. Твой иллюзорный мир - Татьяна Шохан

– Мистер Шампански, я не понимаю. Хорошо, что они выжили и больше не страдают, но я тут ни при чем. – Она потупила взгляд. – Это стыдно вспоминать, но я буду честной… Когда агенты вышли со мной на контакт, я хотела, чтобы они сразу забрали меня, я хотела только этого. Но они сказали ждать: нужно было спасти всех. Я ждала день за днем, а они не шли! А потом они потребовали доставать для них информацию, и я была в ужасе, что наш план раскроют и меня убьют. Если бы тогда я могла продать жизнь других, чтобы спасти свою, я без колебаний сделала бы это. – Она ожесточенно сжала челюсть. – Если вам нужно, чтобы я призналась в этом на записи…

– Нет, Нана, подожди. – Душа Шампанского падала в бездонную пропасть. – Но твой агент сказал мне… В каталоге… Почему тогда ты хочешь вернуться в подполье? Неужели тебя гложет вина?

– Вина? Вернуться? – Нана даже приподнялась на стуле. – После всего, что со мной делали? Меня резали ножом ради развлечения. Нет, вы, должно быть, неправильно поняли. Мне предложили работу в Америке, да, – помогать с розыском или реабилитацией. Но вы думаете, я хочу приближаться к этому аду? – Лицо японки исказилось гримасой ужаса. – Нет. Я просто хочу заработать немного денег и снять квартиру в Сан-Франциско. Я всегда мечтала о собаке. У мамы была аллергия, но теперь… Я хочу забыть обо всем и быть радостной каждый день. Разве это неправильно?

Успокоив девушку и заверив ее, что все в порядке, Шампанский попросил ее вернуться в лабораторию. Когда за Наной закрылась дверь, Лиз осторожно сказала:

– Все хорошо, Пол. Это интересный материал. Ее эмоции будут глубоко понятны людям, нам ведь всем знакома тяга к лучшей жизни.

Шампанский не обратил на нее внимания: он набрал телефон токийского агента и начал орать. Бессильная, кипящая ярость лилась из него не меньше получаса; Лиз, не выдержав, ушла. Агент без устали кланялся, извиняясь за недоразумение, но как бы не признавая свою вину, и предлагал позвонить менеджеру. Шампанский на такое не велся: менеджер послал бы его к скауту, скаут – к редактору каталога, а тот – к своему начальнику. Цепочка бы тянулась ровно столько, сколько нужно, чтобы у жалобщика сел голос и иссяк интерес. В любом случае исправить ничего уже было нельзя.

Шампанский лишился своей героини. Никакой героини и не было.

* * *

Тем вечером он, впервые за несколько месяцев изнемогая от тяги курить и сжевав все имевшиеся у него жвачки, спустился в кладовую факультета. Здесь для нужд сотрудников стояла рабочая кабинка виртуальной реальности. Покопавшись в каталоге, Шампанский нашел интересующий его виртрет. На маленьком экране у входа в кабинку возникла надпись: «Василиса, деревня Локоть. Автор: Агеев Джон Андреевич». Надпись поплыла вверх, уступая место значкам премий – венская, парижская, московская, сеульская… Не меньше дюжины престижных наград. Прошло тридцать лет, но ни один виртрет с этим сравняться не смог.

Скрипнув зубами от досады, Шампанский открыл дверь кабинки и, нагнувшись, прошел внутрь.

Ему пришлось прикрыть глаза ладонью: после темной кладовой залитая вечерним солнцем избушка ослепляла. Пахло тлеющей травой и печеным хлебом. За облупившимися ставнями окна виднелся седой сарай, занятый сорняками огород и край пестрого березового леса. Где-то кудахтали куры. Сгорбленная бабушка в затертом платье и пестрой косынке мяла тесто на прилавке рядом с трещащей печью.

Шампанский сел на единственный материальный предмет – стул. Старуха глянула на него искоса, но месить не перестала. Закончив с тестом, она достала деревянной лопатой готовый хлеб из печи и бросила его на стол перед гостем. Сразу же возникли откуда-то огурцы и сыр. Бабушка села на табурет напротив:

– Голодный? Ешь. – Она сама с хрустом оторвала кусок и бросила в рот. От разорванного хлебного бока поднимался пар.

– Спасибо, бабушка, очень вкусно.

– Чем богаты. Сыр-то не мой, я уж сыр не могу делать, привозят из города. Так себе, конечно, сыр.

Бабушка пожевала и захохотала, переваливая мякиш во рту:

– Нарядился-то! Под деревню в самый раз! Девок клеить?

Шампанский улыбнулся. Бабушка всегда цеплялась к внешнему виду.

– Сарай-то у тебя перекосился.

– Да я сама уж перекосилося вся. – Бабушка окала с нескрываемым удовольствием. – А что, починишь?

– За огородом что не следишь? – Он кивнул на заросли за окном.

– Как не слежу? Ишь! У меня огород образцовый, я тебе не прошмандовка какая. – Шампанский каждый раз задавал этот вопрос. Его грело, что даже в самом известном виртрете были неточности. Бабушка наклонилась к нему и сказала нежно: – Сердце у тебя тяжелое. Ох и злит тебя что-то. Что злит, сынок?

– Да ты, ты меня бесишь со своими наградами! Карга ты старая!

– Ну уж не молодая, конечно, – согласилась Бабушка. – Ты ешь, сынок, ешь.

– Какой я тебе сынок, хабалка? Я с тобой почти сравняюсь!

– Ну хочешь – будешь старик. Старикашка. – Бабушка беззубо улыбнулась. – Что на сердце-то? Говори, ко мне никто не ездит, разбрехать некому.

Шампанский вздохнул и понял, что отступать некуда:

– Я всю жизнь думал, что что-то из себя представляю. И когда я писал, руками писал, – я чувствовал бога за спиной. Люди видели этого бога и восторгались мной. А потом началась эта психокомпьютерная бадяга, черт меня дернул туда сунуться. Казалось, такие выразительные средства, такие формы! Инсталляция, видеография и театр сразу. Но мелким шрифтом было написано: «Люди врут». И весь твой виртрет едет по швам, потому что гребаная модель забыла сказать, что она никто. И это происходит каждый раз. Я художник, а мой холст меня не слушается. Холст теперь сам определяет, о чем будет работа. Не краски, не я, не бог за спиной – а бездушный холст! Как бы я хотел вернуться к живописи.

Шампанский обнаружил себя на ногах и снова сел, обессиленный. Бабушка, все время понимающе кивавшая, заботливо склонилась и заглянула ему в лицо:

– Но уже не успеешь, да, милок?

– Скорее всего.

– Сколько тебе осталось-то?

– В смысле? – Шампанский растерялся.

– Жить, говорю, сколько осталось? Месяцев восемь?

– Шесть. – Он сидел, открывая и закрывая рот. – Как ты?..

– Да мы, старики, про смерть поболее знаем. Ты говоришь: «С тобой почти сравняюсь», – откуда взял, что почти? А ты же болеешь, сынок.

– Болею, – тупо повторил Шампанский. – Проклятая старуха, – прошипел он и резко вышел.

В темноте кладовой на его глаза навернулись слезы, и тогда он со всей силы вмазал ногой по кабинке – еще и еще. Сил хватило лишь на несколько ударов, потом заныли старые кости.