Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн

— Я предпочитаю, чтобы ты ответил на мой вопрос.

Сполдинг делает глубокий вдох. — Я думал, что провести время вместе пойдёт всем на пользу — мы давно не делали ничего подобного.

Брук поворачивается к ним спиной, кладёт тарелку в раковину и смывает её.

Марк отодвигается от стола и встаёт; взгляд устремлён на раздвижные двери. Несмотря на бушующий дождь, мёртвые листья прилипают к стеклу. Он знает, каково им.

— Марк, — говорит Сполдинг, — я здесь, потому что думал: это может помочь тебе.

— Нет, не поэтому.

Озадаченный, он коротко смотрит на Брук в поисках поддержки и снова поворачивается к Марку. — Ты не думаешь, что я здесь, чтобы причинить тебе вред?

— Нет, — тихо отвечает тот. — Я не думаю, что ты здесь вообще.

В лофте большой световой люк на скошенном потолке, искусственный медвежий ковёр и спальный гарнитур из дуба. Марк сидит в ногах кровати и осматривается. Как и всё в шале, здесь поразительно опрятно. Он воображает орду служащих в фирменной одежде, изо дня в день съезжающихся на участок и маниакально убирающих, — лесную версию Дунсинана. Но никаких следов чьего-либо присутствия нет. По сути, всё выглядит неиспользованным и несёт безличное, почти стерильное ощущение, и Марк не чует ничего в этой комнате, не слышит ничего, кроме грозы. Глядя вверх на размытый дождём небесный просвет, он не может решить: хорошо это или плохо.

Пока дождь и непроглядная ночь за стеклом не становятся чем-то иным.

В сознании вспыхивает образ кого-то на крыше — распростёртого над световым люком и пялящегося на него дикими глазами, — но там никого нет. И всё же, как иногда слышишь едва различимый шёпот, он ощущает нечто зловещее. Нечто... там снаружи... не близко, но и не слишком далеко.

И оно знает... как-то оно знает, что он там тоже.

Брук появляется у верхней ступени лестницы. Нахмурившись, она садится рядом с ним на кровать. Она сидит близко, но не касается его. Марк смотрит в пол, готовясь к выговору. — Ты здорово задел чувства Сполдинга, — говорит она тихо. — И теперь он думает, что он лишний и что ты не хочешь его здесь.

— Он оправится.

— Не в этом дело. Он всё это организовал для нас, для тебя.

— Завтра утром извинюсь, — говорит он без особого раскаяния.

— Почему ты сказал ему это, Марк?

Он пожимает плечами.

— Хочешь таблетку? Станешь менее раздражённым.

— Я не раздражён. — Он берёт её руки в свои. Она не сопротивляется, но он чувствует напряжение в ней. — Я просто лягу спать.

— Нужно что-нибудь, чтобы помочь тебе уснуть?

Зачем она всегда так стремится его анестезировать?  — Нет, спасибо, — говорит он, высвобождая её руку.

Она кивает, выбирает верить тому, что знает как ложь. — Хорошо, отдохни тогда. Я скоро поднимусь.

Прежде чем вернуться вниз, Брук извлекает из чемодана Марка спортивные штаны и свитшот и, заботливо, кладёт их поперёк кровати для него. Они целуются на ночь, как это часто бывает в последнее время, — краткий, бесстрастный чмок в губы. Подлинная любовь остаётся, но жест лишился блеска, которым когда-то обладал, — страсти, силы. Как луна днём,  думает он: несмотря на свою глубокую красоту, она кажется неуместной и не в своём месте.

Держась за размытые вчерашние дни, которые, он знает, дадут лишь временное утешение, Марк раздевается, когда она уходит, переодевается в ночную одежду, надевает мокасины, потом откидывает простыни. Он гасит прикроватный светильник, возвращая лофт во тьму, — но вместо того, чтобы лечь, идёт к перилам. Добравшись до открытой лестницы, он приседает, стараясь остаться в тени, прижимается лицом к балясинам и смотрит вниз в гостиную шале.

Это напоминает Марку детство — конкретно мать. Когда он был ребёнком и пора было ложиться спать, мать провожала его до лестницы, и он поднимался наверх, а она прижималась лицом к балясинам, целуя его с каждой ступенькой, пока не переставала дотягиваться. Марк помнит, как смотрел с любовью на мать — она к тому времени посылала воздушные поцелуи, — улыбалась и говорила: — Спокойной ночи, солнышко. Мама тебя любит.

Его родители на пенсии, живут во Флориде. Марк редко их видит. Он скучает по отцу, но ещё больше — по маминым поцелуям. Он скучает по этим словам, по той любви и тихим, спокойным вечерам своего детства.

Расплываясь, лицо матери уплывает прочь, превращается в комнату внизу.

Брук сидит на диване, и Сполдинг присоединяется к ней мгновение спустя — несёт зажжённую свечу и два бокала. Он ставит их на журнальный столик рядом с бутылкой вина, начатой за ужином и теперь явно намеченной к тому, чтобы её допить. Марк слышит их голоса, но улавливает лишь каждое третье-четвёртое слово: они говорят тихо, по всей видимости, стараясь его не потревожить. В сочетании с шумом дождя он не может разобрать их разговор,