Сады ночи - Грег Ф. Гифьюн
Сполдинг наливает им обоим ещё по бокалу. Они чокаются и пьют. Он говорит больше всех, жестикулируя руками, как ему свойственно. Он нередко усмехается уголком рта, закатывает глаза и откидывается назад, разворачивая тело в угол дивана, чтобы удобнее смотреть на Брук. Он говорит что-то о том, чтобы развести огонь, или, возможно, растопить печь, — они и камин единственные источники тепла в шале. Она отвечает — насколько может понять Марк, — что не нужно: свечи и вина хватит на сегодняшний вечер. Другого освещения внизу теперь нет — только на кухне, слабо просачивающееся в гостиную и отбрасывающее узкую полоску у раздвижных дверей. В остальном Брук и Сполдинг купаются в тени и в мерцании свечного пламени. Марк не помнит, когда в последний раз видел её такой расслабленной. Она почти выглядит умиротворённой.
Почти.
Или это безопасность она ощущает сейчас? Одна лишь эта возможность разрывает ему сердце.
Наблюдая за ними, Марк замечает их взаимодействие — как старые друзья настолько непринуждённы друг с другом, что их движения отчётливо знакомы и могут быть прочитаны, расшифрованы и парированы на автомате. И всё же в углу притаивается нечто, витает в воздухе — инцидент — чума, навещавшая их жизни и изменившая всё навсегда. И злая, и божественная разом, она одновременно принесла разрушение и возрождение, слив всё это в единый огненный, искорёженный идол, — дымящуюся кровавую жертву перед безразличными богами. Хотя он понимает: прятаться в темноте и подсматривать за ними, точно ревнивый муж, — мелко, — Марк остаётся там, где стоит.
Пока дождь хлещет по шале, он чувствует, как тает ещё немного, медленно умирает, превращается в сон, в клуб дыма, в сад ночи — скрытый и незримый, с корнями-цепями, зарывшимися глубоко в тёмную почву и прикованными к ужасам, которые должны были его уничтожить. Он призрак, прикованный к земле и не способный вырваться на свободу.
Крутясь и вращаясь в пространстве, точно мёртвый в скафандре астронавт, он бесцельно дрейфует в другие, более счастливые времена, когда был бы там внизу вместе с ними — потягивал бы коктейль и разговаривал до самого утра. Когда он думает о времени, проведённом ими троими вместе за эти годы — в сравнении со временем, которое они проводили попарно, — есть, конечно, сходства, но есть и заметные различия. Воспоминания о них как о троице дают много всего. Были, конечно, плохие или грустные времена, — но в основном воспоминания счастливые. Он помнит глупые, беззаботные выходки, поразительные разговоры, интеллектуальное (а порой и сексуальное) напряжение и острое товарищество, которого он никогда не чувствовал ни с кем другим. Но больше всего он помнит смех. Пока Брук улыбается чему-то, что говорит Сполдинг, Марк вспоминает их подростковые годы. Хотя тогда она уже была очень умна, она оставалась несколько застенчивой, тихой и неуверенной в себе. Но общение с Марком и Сполдингом пробудило в ней свободный дух, прежде подавленный строгим воспитанием и относительно лишённой юмора домашней жизнью, — и она больше никогда не оглядывалась. Марк помнит один эпизод: они накурились до беспамятства какой-то первоклассной гавайской травки, которую достал Сполдинг, набились в старенькую toyota corolla Брук и поехали в местный супермаркет за едой. Не успев сделать и двух шагов по стоянке, Сполдинг решил, что прямо сейчас начать песенно-танцевальный номер в духе «Кабаре» — это очень хорошая идея. Не успел он закончить, как Брук, разделявшая любовь Сполдинга к мюзиклам и имевшая совсем другую идею, подхватила его под руку, и вместе они превратились в Дороти и Пугало из «Волшебника страны Оз», поскакав по парковке, точно по жёлтой кирпичной дороге. Марк помнит, как смеялся, пока они не вошли прямо в магазин, оставив его отдуваться перед взглядами и ворчанием недовольных горожан. Он также помнит, что они не позвали его быть Железным Дровосеком, Трусливым Львом или даже Тотошкой, — и как ему хотелось, чтобы позвали.
Пара внизу возвращается в средний возраст. Никто из них почти не поправился, и если не считать мелких внешних изменений, оба просто выглядят как постаревшие версии самих себя. Тот, кто знал их подростками, скорее всего узнал бы их даже сейчас. Марку так не повезло. Он теперь не только другой человек — он и выглядит соответственно. Волосы поредели настолько, что он почти лыс; некогда живые карие глаза, отягощённые тёмными мешками, значительно поблёкли. В тридцать лет он прибавил тринадцать килограммов, а его некогда мощное сложение сгорбилось и обмякло — ослабло и получило непоправимые раны.
Он изучает лицо Брук — линии и контуры, скульптурную красоту девушки из соседнего двора, — и позволяет всем прекрасным воспоминаниям нахлынуть на чувства. Тепло поднимается из глубины. Он обнимает его и держится, зная уже тогда, что оно выскользнет и обернётся болью и горем — лезвием, режущим до кости и вырезающим все жалкие остатки достоинства и безопасности, которые найдёт, оставляя за собой след из крови и ужаса, сожаления и ярости. Гнева.
Сполдинг допивает вино, ставит бокал на журнальный столик, а затем небрежно наклоняется, подхватывает руку под щиколотки Брук и перекладывает её ноги к себе на колени. Она поворачивается на диване, теперь лицом к нему, и легко смеётся, пока он снимает с неё носки и начинает массировать ей ступни. Она отпивает вино, откидывает голову назад, закрывает глаза и благодарит его сквозь усталый вздох. Его ответ, судя по всему, остроумен — оба тихо смеются, — после чего он возобновляет массаж. Длинные тонкие пальцы Сполдинга обхватывают маленькие ступни Брук, и по мере того, как он их разминает, она, кажется, погружается в нечто близкое к настоящему блаженству. Оба замолкают. Дождь продолжается.
