Рассказы 16. Милая нечисть - Ольга Рэд
Собрались мы все вместе. Только пятеро не смогли из Домов выйти. Пришли, значить, к крану, поклонились.
Ну а дальше хором завели:
– Здравствуй, Кран, – поздоровались, как и полагается. – Ты прости, что жизнь твою пришли изломать. Но это не за-ради шалости, а только по особой надобности. Воля наша такова: пади перед нами.
Снова задрожал он да рябью пошел. Но на этот раз наклонился маленько, будто послушать хотел, чего мы там пищим внизу.
Тут уж Домин не сплоховал, начал домовые чары ворожить. Мы-то тоже кой-чего можем. Потом и все присоединились к его ворожбе.
Тогда начал железный наш враг клониться еще больше.
А потом мы уронили кран. Вовсе уронили, ну как есть! Падал он медленно и величаво. Кренился, будто большой раненый зверь. С рыком да предсмертным скрежетом заваливаясь вперед и немного набок.
Вокруг было тихо-тихо. Так тихо, как бывает только зимой под вечер в небольшом поселке.
А мы, значить, стояли на краю опушки и завороженно глядели на эту маленькую, но шибко важную для нас победу.
«Не будет здесь стройки, – подумалось. – Пока живой я, не будет». И почуял, что с некоторых пор мои мысли и слова и впрямь весомы. Такая тогда меня сила да радость наполнила. До самого краешка: двинешься – выплеснется. Ну точно в прорубь ухнул. Хотелось дышать поглубже, плясать и прыгать от счастья. Ну это и понятно, любой нечисти жертвоприношения что вино: будоражат кровь и, пускай на миг какой, но делают могучим, словно бог взаправдашний. А человеческие жертвоприношения – они-то во сто крат сильнее.
Выходит, крановщик-то помер. Да и те, которых леший в лесу заморочил, вряд ли вернутся. Жаль, конечно, ну да Степаныч существо хищное, ему тоже питаться надобно. И пусть люди думают, что места тут гиблые. Значить, больше не сунутся.
– Все, расходимся, – прервал мои мысли Домин. Он был среди нас самый древний и навроде как заместо старосты.
– Ты это, выручил нас всех. Кланяюсь тебе, – сказал он чуть слышно и положил мне руку на плечо. Я от того малость в снег ушел. – А за человека не горюй. Это все на доброе дело, – огладил бороду, глянул на меня так пристально-пристально своими глазами-подсолнухами (и как только не выцвели за столько лет), да и пошел, оставляя кошачьи следы на пушистом снегу. Видать было, что хотел что-то прибавить, но не сложилось. Ну да еще успеется.
А остальные наши и правда безмолвно кланялись мне и вместе с Котами тоже уходили восвояси.
Так помаленьку стемнело, и мы с Росой остались совсем одни. Видели, как вышел Дух того человека, ну что на кране-то сидел. Он не злой был, побродил немного и начал истаивать. Никто за ним не пришел. Значит, уже не впервой уходит, путь знает. Да и не цеплялся он совсем. По всему видать было, что притомился жить и ни за что тут уже не держится.
– Вот и зима, – сказала Роса. Кошки, они всегда зрят в корень и попусту не болтают.
– Зима, – подтвердил я.
А еще до конца весны ту дыру, с нефтью-то, признали негодной. Не знаю, уж какое колдовство Степаныч в чаще разыскал, но стали мы москвичам совсем без надобности.
Зато с города приехал внук Ефросиньи и Вани. С женой он там развелся. И вот, значить, вернулся за бабушкой-дедушкой ухаживать. А то что-то они стали на здоровье больно часто жаловаться. Отец ему все говорил съездить, да жена-ведьма не пускала.
Жена и впрямь была ведьма. Я-то их теперь за версту чую. Ну да ничего, я стариков быстро вылечу. Не болели ж они ничем. Зато Максим с нашей Катериной уже познакомился. А мы с Росой уж и квартиру на втором этаже расколдовали.
* * *
– Катюш, ты не видела мои очки? – спросил Макс. – Уже час ищу.
– У домового спроси. Скажи: «Домовой-домовой, поиграл и отдай». Меня так мама учила. А ее – бабушка. Верное средство.
– Слышь вон, домовая башка, кличут тебя, – сказал Степаныч.
Впервые он у нас с Росой гостил. Я теперь такой могучий стал, что смог его из лесу вывести да в дом запустить. Ух и налопался он конфет да сахару!
– А-а, пусть зовут, не брал я ихних очков. Сам же их в холодильник-то сунул. Занятой, понимаешь ли, человек, историк-краевед называется. Все носится с проектом восстановления Дома того, ну где Домир жил. Говорит, мол, шибко он культурно ценный был, Дом-то этот.
– Деревенский ты пень, шишку те под мышку. Лихо ты тут все устроил. Не думал, что с тебя когда толк выйдет.
– Ты сахарком-то не подавись, сучок старый, – засмеялся я. Сладко мне было, что уж там. И во рту сладко, и на душе.
* * *
Так мы и сидели до самого вечера. Вспоминали, как по лесу бродили да озорничали, все байки травили. И Кошка нам песни пела. А про то, кто нефть попортил, Степаныч так и не рассказал. Отбрехался, что в чаще всякие существа бродят, и об некоторых лучше вовсе не знать.
Допили, значить, чай и пошли обратно в лес. Шли и шатались пьяные с чаю да с шоколаду. Так и вились две дорожки следов: волчьи и кошачьи.
А за нами цельный ворох белок.
– Они за тобой теперь так всегда таскаться-то будут?
– Эти-то? Да-а, эти будут. – Степаныч улыбнулся в усы и гордо ответил: – Мамка я их.
* * *
Хорошая нынче весна выдалась. Кажись, и год хороший будет.
Уж я-то позабочусь.
Лина Павлова
Пряники
Изя знал, что на свете существует множество сложных профессий. Например, шахтер. Или кондитер: Изя все представлял, как вокруг него рядами стоят торты и пирожные, а он ничего из этого съесть не может. Потому что работает. Потому что не справедливо. Еще кто-то говорил про кондуктора в трамвае – в чем именно там была вся соль, Изя не помнил, но точно где-то это слышал.
Но вот что-что, а Изя никогда не подозревал, что работать домовым окажется так сложно. Он и начал совсем недавно, а как будто бы пару веков провел с этой семьей. Все причины для ссор уже наизусть выучил и, если что, мог бы выполнять роль суфлера в этом театре абсурда.
– Да как ты мог?!.. – кричала Настя, срывая голос.
А Изя шепотом:
– Посмотри, что наделал!
– Посмотри, что наделал! – раздавался вопль.
– Да ты бы
